Кофе у Димки стыл.
Мы сидели в той кофейне на Садовой, где обычно встречались по пятницам. Серые диваны, шумно, пахнет кардамоном. Дима что-то говорил о своей Оле, о даче, о том, что надо чинить забор. Я кивал. Смотрел в окно.
За стеклом шёл дождь. Ноябрь.
— Ты вообще слушаешь? — спросил он.
— Слушаю. Забор, Оля, гвозди.
Он хмыкнул. Отпил кофе. Помолчал немного — и спросил то, что я не ждал:
— Сергей. Сколько уже прошло после развода?
— Три года.
— Три года, — повторил он. — И ни одной нормальной попытки.
Я хотел что-то ответить. Наверное, что пытался. Что встречался с несколькими. Что просто не находил подходящей.
Но он не дал.
— Ты ни разу не говорил мне, что тебе нравится в женщине, — сказал Дима. — Только что не нравится.
Я замолчал.
Кофе так и стоял нетронутым. Дождь по стеклу шёл ровно, без остановки.
Я не нашёлся что ответить. Ни тогда, ни потом, по дороге домой. Ни вечером, когда лежал и смотрел в потолок.
Мне было сорок четыре года. Три года как свободен. Три года как — по моим собственным словам — впереди всё.
Но тогда я ещё не понимал, что именно прячу за этим «всё».
—
Домой я приехал в восьмом часу.
Квартира встретила тишиной. Хорошей, привычной тишиной — я давно перестал замечать, что в ней никто не ждёт. Разулся, повесил куртку. Включиёл свет на кухне.
Поставил чайник. Достал телефон.
Там было три непрочитанных сообщения. Лена из бухгалтерии — прислала смешную картинку. Мама — спрашивала, буду ли в воскресенье. И Настя.
Настя. Мы познакомились месяц назад через общих знакомых. Сходили один раз на ужин. Всё было нормально: умная, спокойная, работает преподавателем. Тридцать восемь лет. Написала первой — предложила встретиться снова.
Я открыл сообщение. Прочитал. Закрыл.
Чайник закипел.
Я налил кипятка, бросил пакетик. Стоял и смотрел, как чай заваривается. Думал про Настю. Умная. Спокойная. Симпатичная.
Но что-то было не так.
Что именно — я не мог сформулировать. Она писала немного сухо. Или нет, не сухо — просто по делу. Или голос у неё был какой-то… Или я придумываю?
Я поставил кружку. Взял телефон снова. Набрал ответ Насте — «Давай на следующей неделе». Отложил телефон.
Написал маме: буду.
Лене на картинку не ответил.
Лёг на диван прямо в одежде. За окном было темно. Где-то внизу проехала машина — фары скользнули по потолку и исчезли.
Я думал про то, что сказал Дима.
Только что не нравится.
—
Настя написала снова через два дня.
Я снова ответил — «скоро», «дела», «на следующей неделе». Она не давила. Просто написала: «Ладно, как освободишься».
Хорошо ответила. Правильно.
Я закрыл переписку и открыл другую — с Аней, с которой мы виделись в сентябре. Там последнее сообщение было от меня: «Давай как-нибудь». Она не ответила. Прошло шесть недель.
Полистал выше. Я писал Ане много поначалу — и потом в какой-то момент стал отвечать всё короче. Она была хорошим человеком. Весёлая, открытая. Но слишком громкая. Мне казалось — слишком.
До Ани была Вика. Вика была тихой. Слишком тихой — трудно было понять, что она думает.
До Вики — Марина, которая сразу начала разговоры о детях. Слишком рано.
Я листал и думал: ну вот. Логично же. Логично и логично. Каждый раз было что-то реальное.
И всё-таки голос Димы не уходил.
Я встал с дивана. Прошёл на кухню, налил воды. Посмотрел в тёмное окно — там отражалась кухня и я сам: сорок четыре года, футболка, стакан в руке.
Хотелось что-то возразить Диме. Нормальные критерии. Люди имеют право знать, чего хотят. Особенно после развода.
Но, может, я сам что-то делал не так?
Мы с Леной прожили двенадцать лет. Разошлись спокойно, без скандала — насколько это вообще возможно. Разное, говорили мы оба. Выросли в разные стороны.
Я верил в это объяснение.
Почти верил.
Потому что была ещё одна правда, которую я предпочитал не формулировать вслух. Я замечал, что что-то рушится — за год, может, за два до конца. Замечал и молчал. Не поднимал разговоров, не шёл к специалисту, которого Лена предлагала. Говорил: само пройдёт. Само — не прошло.
В этом я тоже был виноват. Просто было удобнее видеть только «разное».
— Мне нужен человек, с которым не надо объяснять, — сказал я вслух. В пустую кухню. Сам себе.
Услышал это — и остановился.
Не надо объяснять. Значит — не надо разговаривать. Не надо рисковать, что опять не так поймут. Не надо снова оказаться там, откуда трудно выйти.
Стакан был холодным.
Я поставил его на стол.
За окном кто-то проехал с музыкой — громко, на секунду, потом стихло.
— Только что не нравится, — повторил я слова Димы.
И ничего не ответил.
—
Воспоминание пришло ночью.
Не впервые — я знал его наизусть. Последнее утро в той квартире. Мы с Леной уже всё решили, документы были поданы. Я собирал вещи — немного, самое нужное. Остальное потом, договорились.
Лена стояла в дверях спальни и смотрела, как я складываю рубашки.
Из кухни тянуло кофе. Она сварила — по привычке, на двоих. Потом, наверное, вылила.
В соседней квартире включили телевизор. Утренние новости, бубнеж сквозь стену.
Я укладывал рубашки и думал о том, что надо не забыть зарядку от ноутбука.
Зарядку от ноутбука.
Двенадцать лет. А я думал про зарядку.
— Сергей, — сказала Лена.
Я поднял голову.
Она смотрела на меня. Не плакала. Просто смотрела — и в этом взгляде было что-то, что я не умел прочитать тогда и не могу расшифровать до сих пор. Не злость. Не упрёк. Что-то другое.
— Что? — спросил я.
Она помолчала.
— Ничего, — сказала она наконец. — Не забудь зарядку.
Вот и всё.
Я уехал. Двенадцать лет закрылись как дверь — тихо, без хлопка.
Теперь я лежал в своей квартире — другой, один — и думал: она тогда хотела что-то сказать. Я видел это. И не спросил. Не остановился, не сел рядом, не сказал: говори. Упаковал зарядку и уехал.
Может, это ничего бы не изменило.
Может, изменило бы всё.
Я не узнаю.
Телефон лежал рядом. Настя так и не ответила на моё «скоро». Правильно сделала.
Я смотрел в потолок.
Три года.
Не искал женщину. Искал ту, которая не потребует от меня рисковать снова. Ту, рядом с которой можно не открываться — потому что она сама поймёт. Сама угадает. Сама не уйдёт.
Такой не существует.
—
Утром я написал Диме.
«Ты был прав». Без объяснений. Он ответил через час: «Кофе?». Я написал: «В пятницу».
Насте я тоже написал — в тот же день. Не «скоро» и не «на следующей неделе». Написал конкретно: «В субботу вечером, если хочешь. Знаю место на Чистых прудах».
Она ответила: «Хочу».
Я не знал, чем это кончится. Может, снова найду что-то не то. Голос не такой, или манера не та, или ещё что-нибудь, что покажется разумным поводом остановиться.
Но на этот раз я хотя бы понимал, что ищу.
Не идеальную. Ту, рядом с которой не страшно снова оказаться в дверях спальни — и сказать что-то настоящее. Не про зарядку.
Получится или нет — не знаю.
Правильно ли я понял это слишком поздно?
Наверное, да.
Но по-другому не умел.
