Три года я просыпалась в половину седьмого. Собирала Мишку в садик — куртка, шапка, сменка, влажные салфетки. Потом Алёнку — та постарше, первый класс, нужно было проверять тетради. Потом готовила обед. Убирала. Стирала. Снова забирала из садика. Делала уроки. Укладывала спать.
Каждый день. Без выходных. Без праздников.
Дочь говорила: мама, ты же любишь детей. Зять Андрей говорил: Валентина Петровна, вы нам так помогаете. И улыбался. И я верила. Думала — ну как иначе, своя кровь, внуки родные, куда им без бабушки.
Я думала, что это взаимно.
Три года я не ездила к подруге в Тверь — некогда. Не записалась на гимнастику для спины — некогда. Не прочитала ни одной книги до конца — некогда. Моя пенсия уходила на проезд к ним через весь город. Сорок минут на автобусе туда, сорок обратно. Иногда оставалась ночевать — на раскладушке в детской, потому что своей комнаты для меня не было.
Никто не предлагал заплатить. Я не просила.
А потом в январе у меня поднялась температура. Тридцать девять и два. Я не могла встать с постели. Позвонила дочери — Света, я заболела, не приеду. Света вздохнула: мама, ну как же так, у нас завтра оба на работу.
Я закрыла глаза.
Вот тогда что-то щёлкнуло. Тихо, почти неслышно. Как замок, который закрылся изнутри.
Через три дня температура не спала. Скорая, больница, двустороннее воспаление лёгких. Я лежала под капельницей и почему-то не думала о том, выздоровею ли. Думала о другом.
Интересно, сколько стоит няня из агентства?
* * *
К ним я переехала не сразу.
Сначала Света позвонила в мае, три года назад. Сказала: мамуль, выручи, декрет заканчивается, в садик очередь до осени, можешь побыть с Мишкой пару месяцев? Я сказала — конечно, доченька. Пару месяцев.
Они жили в съёмной квартире на Варшавке — девятый этаж, лифт через раз, окна во двор. Однушка, потом переехали в двушку, когда Андрей получил повышение. Я приходила к восьми утра, уходила после семи вечера. Ключи мне дали сразу — чтоб удобнее.
Пара месяцев прошла. Потом родилась Алёнка. Потом Мишка пошёл в садик, но его надо было забирать, потому что Света работала до шести, а Андрей — «ну ты же понимаешь, у него ненормированный». Я понимала.
Постепенно я перестала считать дни.
Моя квартира в Бирюлёво стояла пустая. Я приезжала туда раз в неделю — полить цветы, проверить почту. Иногда садилась на кухне и смотрела в окно. Тихо. Никаких детских криков, никакой каши на плите, никакого «бабуля, а где моя синяя машинка».
Я думала — скучаю. Потом ехала обратно к ним.
* * *
В больницу меня положили в среду.
Палата на четверых, койка у окна — повезло. За окном январский двор: голые деревья, припаркованные машины, детская горка никому не нужная в будний день. Я смотрела на эту горку и думала о Мишке. Он любит горки.
Света приехала в первый день. Принесла мандарины и сок. Посидела минут двадцать, поглядывала на телефон. Сказала: мам, ты главное поправляйся. Мы тут справляемся. Андрей договорился с агентством, нашли няню.
— Хорошая хоть? — спросила я.
— Нормальная. Татьяна, пятьдесят лет, опыт. Дорого, конечно.
— Сколько?
Света чуть помялась.
— Двести пятьдесят в день.
Я кивнула. Промолчала. Двести пятьдесят в день — это семь тысяч пятьсот в месяц. Я мысленно умножила на тридцать шесть месяцев. Получилось двести семьдесят тысяч рублей. Столько стоили три года моей жизни, если бы кто-то платил.
Никто не платил.
Света уехала. Я съела мандарин. Он оказался кислым.
На следующий день Света не приехала — дела. На третий день позвонила, спросила как температура. Я сказала: тридцать семь и пять, получше. Она обрадовалась: ну вот, значит скоро домой. Я спросила: как дети? Она сказала: нормально, Алёнка простудилась немного, Мишка скучает по тебе.
По мне скучает. Не по маме, не по папе — по бабушке.
Я положила телефон на тумбочку.
В пятницу вечером в коридоре было тихо. Соседки по палате спали после ужина. Я вышла — ноги затекли, надо было пройтись. Взяла телефон, наушники не стала искать.
Прошла до окна в конце коридора. Остановилась. За стеклом темнело — шесть вечера, январь, уже ночь.
И тут в кармане завибрировал телефон. Звонок от Светы — но я не успела нажать, и он сорвался. Через секунду пришло голосовое сообщение. Я нажала play, не подумав — динамик, не наушники.
Это была не Света. Это был Андрей — она, видимо, набирала его, пока держала мой номер в руке, перепутала.
Голос у него был обычный, домашний, усталый:
— Свет, слушай, я узнал — агентство за месяц выходит в девяносто тысяч с учётом ночных. Я понимаю, деваться некуда. Но ты поговори с матерью — когда она выпишется, пусть хотя бы на первое время снова выйдет, пока мы не разберёмся с финансами. Ну нельзя же столько платить, когда у нас есть она.
Я стояла у окна.
«Когда у нас есть она.»
Не «как Валентина Петровна себя чувствует». Не «жалко, что заболела». Просто — есть она, и значит платить не надо.
Телефон я убрала в карман. Постояла ещё немного. За окном двор был совсем тёмный — фонарь один, качается.
Повернулась и пошла обратно в палату.
* * *
Я не плакала. Это было странно.
Легла на кровать. Смотрела в потолок. В палате тихо дышали соседки. Кто-то храпел чуть — тихо, по-стариковски. Батарея под окном щёлкала. Раз. Ещё раз.
Пахло больницей — хлоркой, едой из столовой, казённым бельём. Я знала этот запах. Мама умерла в такой же больнице, только в другом конце города. Я тогда тоже лежала у окна и смотрела в потолок.
Андрей сказал: «когда у нас есть она».
Я попробовала обидеться. Не получилось. Что-то внутри уже не отзывалось — как будто давно ждало именно этих слов. Как будто знало.
Я думала о Мишке. Как он бежит навстречу, когда я прихожу — бабуля, бабуля. Как пахнут его волосы после ванной. Как он засыпает, держа меня за руку, и я сижу и боюсь пошевелиться.
Я люблю этого ребёнка.
Это не менялось. Это было отдельно от всего остального.
Но потом я вспомнила другое. Как в октябре попросила Свету — доченька, у меня спина совсем, может, на пару дней приедет папина сестра, она обещала. Света сказала: мам, ну как же, дети привыкли к тебе, Мишка чужих боится. Я осталась.
Как в июле хотела поехать в Тверь — подруга Тоня звала уже второй год. Купила билет. Потом Алёнка заболела, и Света сказала: мам, ну ты же понимаешь. Я сдала билет. Деньги за возврат не отдали полностью.
Как на мой день рождения, в сентябре, Андрей сказал за столом: Валентина Петровна, вы для нас как вторая мать. И поднял рюмку. Все выпили.
Вторая мать.
Только у второй матери не было ни комнаты, ни выходных, ни зарплаты.
Батарея щёлкнула ещё раз. За окном проехала машина — свет фар скользнул по потолку и пропал.
— Как вы? — спросила соседка с крайней койки. Пожилая женщина, мы почти не разговаривали.
— Нормально, — сказала я.
— Не спится?
— Думаю.
— О чём, если не секрет?
Я помолчала.
— О том, что пора кое-что изменить.
Женщина помолчала тоже. Потом сказала:
— Это хорошо. Это значит — поправляетесь.
* * *
Выписали меня через десять дней.
Света приехала забрать. Помогла с сумкой, взяла под руку на лестнице. В машине Андрей спросил: ну как вы, Валентина Петровна, получше? Я сказала: получше. Он кивнул и включил радио.
Я попросила довезти до Бирюлёво.
Света удивилась: мам, может, к нам? Ты же ещё слабая, дети соскучились. Я сказала: нет, доченька, домой. Мне надо отдохнуть по-настоящему.
Она промолчала. Андрей промолчал. Довезли.
Дома я открыла форточку. Январский воздух вошёл в комнату — чистый, холодный, без запаха больницы и чужой квартиры. Я села на диван. Просто сидела. Ни каши на плите, ни чужих курток в коридоре.
Тихо.
Через два дня позвонила Света. Сказала: мам, ты как, может уже выходишь? Няня дорогая очень, и Мишка скучает.
Сначала Мишка. Потом — няня дорогая.
Я сделала вдох.
— Света, я буду видеться с детьми. Буду приезжать, гулять, на праздники — всегда. Но каждый день сидеть больше не смогу. Мне нужно жить свою жизнь.
В трубке помолчали.
— Мам, ты серьёзно?
— Серьёзно.
Ещё тишина. Потом Света сказала — обиженно, тихо:
— Я думала, тебе самой нравилось.
Я закрыла глаза. Вот оно.
Нравилось. Конечно нравилось — внуки, живые тёплые дети, бабулина рука, запах волос после ванной. Я любила их. Люблю.
Но это не значит — бесплатно. Это не значит — вместо своей жизни. Это не значит — «когда у нас есть она».
— Нравилось, — сказала я. — Но три года — это не помощь. Это работа. Просто никто не называл это так.
Света не ответила. Я не стала ждать.
Положила трубку. Пошла на кухню. Поставила чайник — себе, на одну чашку. За окном был январь, серый и спокойный.
Впервые за три года никуда не надо было торопиться.
