Он позвонил в среду. В половине восьмого утра.
Я увидел незнакомый номер и чуть не сбросил. Потом взял.
— Иван. Это отец.
Три слова. Я стоял у окна, смотрел во двор. Внизу кто-то выгуливал собаку. Обычное утро.
Я не ответил сразу. Просто держал телефон и слушал его дыхание в трубке — хриплое, с паузами.
— Плохо мне. Галина не справляется. Ты бы приехал.
Не «как ты». Не «прости». Сразу — приехал бы.
Двадцать лет он не звонил. Ни когда умерла мама. Ни когда родился мой сын. Ни разу.
Я положил телефон на подоконник. Кофе в кружке уже остыл. За окном собака тянула хозяина к луже.
Я думал, что скажу нет. Что у меня есть работа, сын, своя жизнь. Что я ему ничего не должен.
Я поехал через три дня.
Потом долго пытался объяснить себе — зачем. Не нашёл простого ответа. Может, его и нет.
Сестра — она от второго брака, мы почти не общаемся — написала коротко: «Молодец, что едешь. Я не смогла». Я не стал спрашивать почему. Понял и так.
Жена посмотрела на меня долго. Потом сказала только:
— Езжай. Ты потом не простишь себе, если не поедешь.
Она права была или нет — я не знаю до сих пор. Но я сел в машину и поехал.
Квартира была на четвёртом этаже хрущёвки в Туле. Лифта нет — я поднялся пешком с сумкой.
Галина открыла дверь раньше, чем я позвонил. Наверное, смотрела в глазок.
Небольшая женщина, волосы крашеные, халат застёгнут до горла. Она смотрела на меня с таким облегчением, что мне стало не по себе.
— Иван. Господи, наконец, — сказала она и отступила. — Заходи, заходи. Толя, Иван приехал!
Из комнаты не ответили.
Прихожая пахла лекарствами и чем-то кислым. На вешалке висели два халата. На полу — тапочки, одни женские, одни мужские, старые, со сбитыми носками. Я разулся и прошёл в комнату.
Отец лежал на диване. Я не видел его двадцать лет — и всё равно узнал сразу. Те же залысины, тот же нос с горбинкой. Только меньше стал. Как будто усох.
Он посмотрел на меня. Долго.
— Приехал, — сказал он. Не «хорошо, что приехал». Просто — приехал. Констатация.
— Приехал, — ответил я.
Мы помолчали. Галина в дверях переводила взгляд с него на меня и обратно.
Я поставил сумку у стены. Снял куртку. Осмотрелся.
Три недели. Я пообещал себе три недели.
За первые три дня мы почти не разговаривали.
Я делал что надо: менял постельное, возил в поликлинику, ходил в аптеку на Советской, готовил. Галина готовить почти не умела — варила только манную кашу и макароны. Отец от манной каши морщился. Я сварил борщ. Он съел две тарелки и ничего не сказал.
На четвёртый день он попросил помочь дойти до туалета.
Это был первый раз, когда мы оказались по-настоящему близко. Я держал его под руку. Он был лёгким — неожиданно лёгким. Я помнил его большим.
— Тяжело тебе со мной, — сказал он в коридоре.
— Нормально.
Он не ответил. Мы дошли. Я ждал у двери.
Потом, когда он лёг, я вышел на кухню. Галина мыла посуду. Не оборачивалась.
— Он про тебя говорил, — сказала она вдруг. — Иногда.
Я не спросил — что говорил. Не был уверен, что хочу знать.
На следующий день — это была пятница, отец после обеда задремал — в дверь позвонила соседка. Тамара Ивановна, маленькая, в платке. Пришла узнать про здоровье.
Галина вышла к ней в прихожую. Говорили тихо, но дверь осталась приоткрытой. Я сидел в комнате и слышал.
— Вот, сынок приехал, — говорила Галина. — Хороший мальчик, помогает.
— Это старший?
— Да, Иван. Из Москвы.
Тамара Ивановна цокала языком:
— Хорошо, хорошо. Не бросил.
Отец не спал. Я видел — он лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок.
Он слышал. И молчал.
Он так и не сказал Галине, что двадцать лет не звонил мне. Ни разу. Для неё я был просто сыном, который приехал помочь.
Я сидел на стуле у окна и думал об этом долго.
Злился? Наверное. Немного. Но злость была какая-то усталая — без прежнего жара. Как угли, которые давно не раздували.
Я думал: он мог бы сейчас что-то сказать. Объяснить Галине. Или мне. Хоть что-нибудь.
Не сказал.
Может, не умел. Может, боялся. Это разные вещи, но я так и не разобрал — какое именно.
Вечером отец попросил чаю. Я принёс. Поставил кружку на тумбочку.
— Ты на мать похож, — сказал он вдруг, не глядя на меня. — Она тоже молча всё делала.
Я не ответил. Сел на стул. Мы помолчали.
Это был не разговор. Но что-то в этой фразе было — что-то, что он не умел сказать иначе.
Я не знаю, было ли это попыткой извиниться.
Наверное, нет. Наверное, просто — наблюдение вслух. Первое честное слово за четыре дня.
На десятый день отцу стало хуже.
Ночью поднялась температура. Я вызвал скорую — приехали минут через сорок, двое усталых мужиков с чемоданчиком. Посмотрели, сделали укол, сказали: в больницу не нужно, но наблюдать.
Я не ложился до четырёх утра.
Холодильник гудел на кухне. За окном иногда проезжали машины. Галина спала — я слышал за стеной ровное дыхание.
Я сидел на стуле рядом с диваном. Отец дышал. Я смотрел на него.
На тумбочке стояли таблетки. Стакан воды. Старые часы — «Слава», с треснутым циферблатом. Я помнил эти часы. Они висели у нас дома, когда я был маленький. Он взял их, когда уходил.
Двадцать семь лет эти часы висели у него. А я и не думал, что они сохранились.
Я смотрел на его руки. Руки были старые — с коричневыми пятнами, с узловатыми суставами. Я помнил эти руки молодыми. Помнил, как он чинил велосипед — ловко, без лишних движений.
Где-то в соседнем доме кто-то уронил что-то тяжёлое. Звук — и тишина.
Я думал: вот он. Просто старый больной человек. Не монстр. Не тот, кого я боялся в детстве. Не тот, на кого злился двадцать лет.
Просто человек, который не умел быть отцом. Не захотел или не смог — я так и не понял. Но сейчас это казалось менее важным, чем раньше.
— Иван, — сказал он тихо. Я не знал, что он не спит.
— Я здесь.
— Ты уедешь скоро?
— Через неделю.
Он помолчал. Кивнул.
Не «останься». Не «жаль». Просто кивнул.
Я не обиделся. Уже нет.
Я уехал через одиннадцать дней — на четыре дня раньше, чем планировал. Не потому что поссорились. Просто — почувствовал: всё, что нужно было сделать, я сделал.
Галина проводила меня до двери. Сказала тихо:
— Спасибо тебе. Правда.
Я кивнул. Обулся. Взял сумку.
Отец крикнул из комнаты:
— Иван.
Я зашёл.
Он лежал, смотрел на меня. Пауза была длинной. Я уже думал — всё, молчит.
— Ты хорошо приехал, — сказал он.
Не «прости». Не «я был неправ». Просто — хорошо приехал.
Это было всё, что он мог. Я понял это только внизу, в подъезде.
Я вышел из подъезда. Сел в машину. Не заводил минут пять.
Смотрел на окна четвёртого этажа. Занавеска чуть шевельнулась — наверное, Галина смотрела вслед.
Я не получил того, за чем, если честно, ехал. Не было разговора. Не было «прости». Не было объяснений — почему двадцать лет молчал, почему не позвонил когда умерла мама.
Ничего этого не было.
Но что-то всё равно закрылось. Не хлопнуло — просто тихо закрылось, как дверь, которую долго держишь открытой на сквозняке.
Я завёл машину. Выехал со двора.
Я не знаю, правильно ли я поступил. Иногда думаю — не знаю. Но по-другому не смог бы.
Он позвонил. Я приехал. Это была его просьба и мой выбор. Я сделал его сам.
Впервые за двадцать лет я смотрел на себя без вопроса: а надо было или нет?
Надо было. Мне — надо.
Он поступил правильно или всё-таки не стоило ехать? А вы — поехали бы?
