— Ты же понимаешь, — сказал Андрей, пока я снимала пальто в прихожей, — она хотела, чтобы квартира осталась в семье.
Три года. Тысяча девяносто дней. Я посчитала потом, уже в машине, когда ехала к маме с одним пакетом.
Клавдия Ивановна перестала вставать в октябре позапрошлого года. До этого ещё как-то держалась — доходила до кухни, сидела у окна, смотрела на двор. Потом перестала. Андрей тогда сказал: Юль, ты же всё равно дома. Ты же можешь. Я работала бухгалтером на удалёнке, зарабатывала шестьдесят две тысячи. Он — менеджером по продажам, восемьдесят. Квартира была её, однушка на Войковской, мы жили у неё, пока копили на своё.
Я уволилась. Он сказал — временно.
Подгузники, таблетки, компрессионные чулки, каша в блендере. Каждые три часа переворачивать. Ночью — тоже. Спина у меня начала болеть к весне. Я записалась в поликлинику — очередь на два месяца, пришла, врач сказал: «Ну что вы хотите, возраст». Мне было тридцать восемь.
Клавдия Ивановна умерла в марте. Тихо, во сне, в четыре утра. Я проснулась от тишины — она обычно дышала громко, а тут нет. Подошла, потрогала руку.
Андрей на похоронах держал меня за плечо. Она тебя любила, — сказал он. Родственники кивали. Соседка Рита, которая иногда сидела с ней пока я ездила в Пятёрочку, пожала мне руку. Я убрала свою.
Вечером после поминок я мыла посуду. Андрей сидел за столом, листал телефон. Я не оборачивалась.
Нотариус назначил встречу через неделю. Я думала — вместе поедем. Андрей сказал, что съездит сам, зачем мне, там всё равно только его ветка.
Я не насторожилась. Наверное, надо было.
Он вернулся молчаливым. Разогрел котлеты, поел, поставил тарелку в раковину. Я спросила как прошло. Нормально, — сказал он. Квартира перешла мне.
— А нам, — поправила я.
Он посмотрел в окно.
— Юль, мы не в браке.
Это была правда. Мы жили вместе семь лет, расписаться всё не доходили руки. Сначала — потом, потом — после ремонта, после — когда бабушка поправится. Я никогда особо не настаивала. Думала — мы и так семья. Думала — штамп не главное.
Следующие дни он был вежливым. Даже слишком. Спрашивал, поела ли я. Принёс из магазина кефир, который я люблю. Я смотрела на этот кефир и чувствовала что-то нехорошее.
Однажды вечером я нашла в ящике стола бумагу. Искала ножницы. Акт дарения был датирован ноябрём — Клавдия Ивановна подписала его за четыре месяца до смерти. Когда я ещё переворачивала её каждые три часа.
Я положила бумагу обратно. Пошла на кухню. Включила чайник.
Я не спросила сразу. Несколько дней ходила с этим. Перебирала в голове: может, она и правда так решила. Может, Андрей и не знал раньше. Может, я что-то не понимаю в нотариальных сроках.
Но я понимала.
Однажды он пришёл домой довольный, с каким-то пакетом. Сказал, что смотрел ремонт — хочет переклеить обои в комнате. Давно пора, — сказал он, — старушечий интерьер.
— Андрей.
— Что?
— Я нашла акт дарения.
Он поставил пакет на пол. Медленно.
— Это не то, что ты думаешь.
— А что это?
— Бабушка сама так решила. Я не просил.
— В ноябре, — сказала я. — Когда она уже не вставала.
— Она была в здравом уме.
— Я знаю. Я с ней разговаривала каждый день.
Он прошёл мимо меня на кухню. Я слышала, как он открыл холодильник, закрыл. Зачем-то. Я смотрела на его пакет с образцами обоев. Один уголок торчал наружу — синий, в мелкий рисунок.
— Ты должна была понимать, что мы не расписаны, — сказал он из кухни.
— Ты сам говорил — это формальность.
— Это и есть формальность. Квартира моя, но я же не выгоняю тебя.
Пока, — услышала я сама в этом слове, хотя он его не произнёс.
— Я уволилась из-за неё. Три года.
— Ты сама решила уволиться.
— Ты попросил.
— Я предложил. Ты согласилась.
Вот тут я почувствовала, как у меня немеют кончики пальцев. Я держала спинку стула. Капал кран — кап, кап, кап — я давно хотела попросить его починить, всё откладывала. По телевизору у соседей что-то бубнило сквозь стену. Пахло его куртки — мокрая ткань и что-то сладкое, чужое. Духи? Я не стала думать об этом. Потом. Не сейчас.
Синий обой с рисунком. Я вдруг подумала, что не знаю, какой рисунок. Геометрический? Цветы?
— Мы можем всё оформить, — сказал он. — Прописку сделать. Ты не останешься на улице.
— Прописку.
— Ну да.
Прописка. Не совместная собственность. Не — давай наконец распишемся. Прописка, как у квартирантки.
— Юль, ты же умная женщина, — он вышел из кухни, встал в дверях, — я не враг тебе. Просто так получилось. Бабушка приняла решение. Я не могу его отменить.
Он говорил это почти мягко. И, наверное, частично верил. Это было хуже всего.
— Получилось, — повторила я.
Он кивнул.
Я взяла телефон со стола. Написала маме: Можно я приеду?
Мама живёт в Химках, сорок минут на электричке. Я приехала с одним пакетом — взяла зарядку, документы, смену белья. На следующий день вернулась за остальным, когда Андрей был на работе.
Обручальных колец у нас не было.
Через три недели я подала заявление в суд — о признании совместно нажитым имуществом вложенного труда и средств по уходу. Адвокат сказала: сложно, но прецеденты есть. Попросила все чеки из аптек, какие сохранились. Я нашла в телефоне двести семьдесят четыре фотографии рецептов — я фотографировала, чтобы не забывать что купить.
Двести семьдесят четыре.
Андрей позвонил один раз. Сказал: Зачем ты это делаешь. Мы же могли договориться. Я подождала, пока он договорит. Ответила: Я и договариваюсь. Через суд. Он помолчал и отключился.
Я нашла работу — пока на шестьдесят тысяч, удалёнка. Снимаю комнату в Химках, восемнадцать тысяч. У мамы не осталась — она на маленькой площади, и я не хочу быть должна ещё кому-то.
Иногда утром просыпаюсь и несколько секунд не понимаю, где я. Комната чужая, запах не тот. Потом вспоминаю.
На прошлой неделе зашла в аптеку за парацетамолом. Встала у полки с подгузниками для взрослых. Стояла наверное минуту. Женщина рядом спросила, нужна ли помощь. Я сказала — нет, спасибо, нашла.
Три года — это не срок и не жертва. Я поняла это только сейчас. Три года — это то, что я сделала. Просто сделала. И злюсь я не на Андрея.
Злюсь на себя — за то, что так и не спросила, на чьё имя мы живём.
