Мама позвонила в воскресенье утром и сказала:
— Катюш, у Кости всё прошло хорошо. Молодые такие красивые были.
Я стояла у плиты, мешала кашу и не сразу поняла, о чём она. Потом поняла. Поставила ложку на край кастрюли.
— Ты была на свадьбе?
— Ну конечно. Андрюша же сын.
Шесть лет. Каждый месяц по пять, иногда по восемь тысяч. Триста восемьдесят тысяч суммарно — я считала в приложении, столбик переводов уходил вниз как лента. Всё на операцию. Мама говорила: врачи сказали, коленный сустав изнашивается, нужна замена, по ОМС очередь на три года, а частная клиника — триста пятьдесят, может, чуть больше.
— Мама. Деньги.
— Катюш, ну там же такая радость. Костенька женился. Я не могла.
Я выключила конфорку. Каша пригорела снизу — я потом отмывала кастрюлю полчаса.
К маме я поехала в среду. Электричка, потом автобус, потом пешком мимо «Пятёрочки» — мама всегда встречала у калитки, но в этот раз не вышла.
Она открыла дверь и сразу ушла на кухню. Поставила чайник. Достала печенье в пакете, то самое, овсяное, которое я ей привожу.
Квартира у неё — хрущёвка на третьем, без лифта, я поднималась и считала ступени. Двадцать две. Столько же, сколько всегда.
Мы сели. Мама налила чай, подвинула ко мне кружку.
— Костя — внук. Ты понимаешь? Единственный пока. Андрюша просил помочь, у них не хватало на зал.
— Сколько ты отдала?
Она помолчала.
— Триста.
— Из трёхсот восьмидесяти.
— Катюша. Я же не чужим.
Вот эта фраза. Я её слышала уже много раз в разных вариантах — про Андрея, про Костю, про соседку тётю Валю, которой мама одалживала и которая не отдала. Не чужим. Я тоже была не чужая. Но деньги шли туда, куда мама решала.
Она сказала ещё одну вещь — тихо, глядя в стол:
— Я думала, успею накопить обратно. Пенсия же.
Восемнадцать тысяч пенсия. Я знала эту цифру наизусть.
Может, я тогда должна была что-то сказать по-другому. Может, сама виновата — переводила без расписки, без договора, просто верила. Шесть лет верила.
Я взяла кружку двумя руками. Чай был горячий, почти обжигал ладони.
Я не ушла сразу. Сидела. Мама говорила что-то про Костину невесту — Алину, двадцать два года, работает в салоне. Говорила, что платье было красивое. Что торт заказывали в Москве.
Я смотрела на её руки. Пальцы узловатые, суставы выпирают — правый указательный давно не разгибается до конца. Я знала это колено. Я видела, как она встаёт со стула — сначала опирается на ручку, потом на край стола. По утрам она не сразу идёт, стоит минуту, «расхаживается».
И всё равно отдала.
Потом мама встала, чтобы принести ещё печенья. Я смотрела, как она идёт от стола до буфета. Три шага. Она держалась за спинку стула.
— Мам. Операцию ты теперь когда?
Она обернулась.
— Ну, может, к осени соберём. Андрюша обещал помочь.
Андрей. Который попросил триста тысяч на зал.
Я встала, надела куртку. Мама проводила меня до двери.
— Ты не сердись, Катюш.
Я не ответила. Обулась. Открыла дверь.
На площадке пахло чем-то варёным — у соседей, наверное, борщ. Я спускалась вниз и думала о том, что у меня никогда не было хорошей памяти на запахи, а вот этот — почему-то запомнила.
Всё случилось в маленькой кухне, пока я стояла у окна.
Мама вышла из комнаты и сказала:
— Костя звонил. Говорит спасибо тебе. Знает, что ты помогала.
Холодильник гудел. За окном сосед во дворе заводил машину — раз, другой, не завелась, опять.
— Он знает?
— Я сказала. Ты же семья.
Обои в кухне были светло-жёлтые, в мелкий цветочек. Один из цветков справа от окна был надорван снизу — треугольником. Я смотрела на этот треугольник.
Пахло хлоркой — мама недавно мыла пол. Холодильник гудел чуть громче, потом выровнялся. Сосед внизу бросил заводить машину. Стало тихо.
Я почувствовала, как немеют пальцы — не от холода, просто так. Ногтем провела по подоконнику, там была маленькая царапина, краска выщерблена. Я не помнила, откуда она.
Внутри что-то очень ровно улеглось. Не злость. Что-то другое.
— Мам. Ты понимаешь, что эти деньги я собирала на твоё колено?
— Катюша—
— Нет. Подожди. Ты понимаешь, что я каждый месяц откладывала — не на отпуск, не на себя — на твою операцию. Шесть лет.
Она молчала. Смотрела на свои руки.
— Андрюша сказал, что сами справятся. А потом пришёл и сказал — не хватает.
— И ты дала.
— Он же сын.
— А я?
Она не ответила. Просто смотрела. И я всё поняла — не тогда, не в эту секунду, но этот взгляд я уже буду помнить. Она не знала, что ответить, потому что ответ существовал давно. Просто никогда не произносился вслух.
— Хорошо, — сказала я.
Взяла сумку. Вышла.
На улице было серо, ветер. Я дошла до автобусной остановки и пять минут смотрела на расписание, хотя знала его наизусть.
Дома я зашла в приложение банка. Нашла автоплатёж — Мама, ежемесячно, 5 000 руб. — и отключила. Рука не дрогнула, это я заметила.
Потом позвонила в страховую, где у меня была оформлена медстраховка на маму — дополнительная, я платила сама. Сказала, что хочу изменить данные. Переоформила на себя.
Это заняло двадцать минут.
Андрей написал через три дня. Спросил, всё ли в порядке, мама переживает. Я ответила: Всё хорошо. Больше он не писал.
На столе у меня стоит фотография — мы с мамой, мне лет двенадцать, она смеётся, обнимает меня за плечо. Я её не убирала. Не знаю зачем оставила. Каждый раз прохожу мимо.
Триста восемьдесят тысяч — это шесть лет. Осенью маме сделают операцию по ОМС. Андрей обещал помочь добрать. Больше моих денег там не будет.
