Гости разошлись около десяти.
Я мыла посуду. Тарелки, вилки, рюмки из-под коньяка. Стопки блинов уже не было — всё съели. Кутья тоже. Я сварила её с утра, пока Александр ездил в контору оформлять бумаги.
За спиной разговаривали. Золовка Ирина что-то рассказывала соседке Людмиле Васильевне — той самой, с третьего этажа, которая всегда жаловалась на Людмилу Петровну, но на поминки пришла первой.
— Мама очень любила Сашу, — донеслось из комнаты. — Он столько для неё сделал. Столько выдержал.
Я поставила тарелку на сушилку.
Стояла и смотрела на струю воды из крана. Горячая. Пальцы уже покраснели, но я не убирала руки.
Он столько для неё сделал.
Восемь лет. Восемь лет я приезжала через весь город — сначала через день, потом каждый день, потом и ночевала там же. Восемь лет я меняла памперсы, варила протёртые супы, возила на капельницы, разговаривала с врачами, переругивалась с медсёстрами в районной больнице, стояла в очередях за льготными лекарствами. Восемь лет я слышала: «Лена, не забудь», «Лена, она опять не ела», «Лена, там надо продлить рецепт».
Александр звонил свекрови каждый вечер. По двадцать минут. Она рассказывала ему про сериалы и соседей, он смеялся, говорил: «Мамуль, ты у меня молодец». Клал трубку и говорил мне: «Ей лучше. Справляетесь».
Справляетесь.
Я думала — это нормально. Что у него работа, что я всё равно дома, что мне не тяжело. Убеждала себя годами. А потом однажды ночью, когда Людмила Петровна не спала и плакала и звала сына, а я сидела рядом и держала её за руку — я вдруг подумала: а он знает, что она плачет по ночам?
Не знал. Я не говорила. Зачем расстраивать.
Вода всё лилась. Я закрыла кран.
Это началось, когда Людмиле Петровне поставили диагноз — сосуды, память, «будет хуже». Ей было семьдесят два. Мы с Александром только отпраздновали двадцать лет свадьбы.
Помню, как он пришёл с той встречи с врачом — бледный, растерянный, как мальчик. Сел на кухне, долго молчал.
— Лен, — сказал наконец. — Она одна не справится.
Я кивнула. Я уже знала, что это значит. Что это значит для меня.
Нашу с Сашей квартиру от свекровиной отделяло сорок минут на метро. Я работала бухгалтером в строительной фирме, пять дней в неделю. Когда начала ездить к свекрови — сначала по вечерам, потом брать отгулы — начальник смотрел сквозь зубы. Через два года я уволилась. Александр сказал: «Правильно. Мамин уход важнее». Добавил потом, уже засыпая: «Ты моя опора, Лен. Не знаю, что бы без тебя делал».
Я лежала в темноте и думала: хорошо. Значит, правильно всё.
Людмила Петровна была женщиной непростой. Первые годы мы с ней не ладили. Она считала, что я недостаточно хороша для её сына, — и не скрывала. Но болезнь что-то в ней сломала. Стала тише, мягче. Однажды, году на четвёртом, взяла меня за руку и сказала: «Лена, ты хорошая». Больше ничего. Но я запомнила.
Александр об этом не знал. Его не было рядом, когда она это говорила.
Она умерла в феврале. Тихо, во сне. Я нашла её утром — приехала в половине восьмого, как всегда.
В квартире было тихо. Не та тишина, которая бывает когда человек спит. Другая. Плотная.
Я зашла в комнату. Людмила Петровна лежала как обычно — на боку, руки сложены. Лицо спокойное. Совсем спокойное.
Я остановилась в дверях. На кухне капал кран — я не закрыла его плотно с прошлого раза. Тикали часы на стене, те самые деревянные, с кукушкой, которая давно перестала куковать. Пахло валерьянкой и чем-то ещё — чем-то, что я не могла назвать, но узнала.
Я подошла. Взяла её руку.
Холодная.
Я стояла и держала эту руку, и думала совершенно не о том, о чём, наверное, надо думать в такой момент. Думала, что не выключила свет в ванной. Что надо было купить молоко — она просила молоко на завтра. Что теперь молоко не нужно.
Мозг цеплялся за всё маленькое, чтобы не упасть в большое.
Потом я позвонила в скорую. Голос у меня был ровный — я удивилась сама. Назвала адрес, сказала что случилось. Положила трубку.
И только тогда села на край кровати рядом с ней и заплакала. Тихо, без всхлипов. Просто слёзы текли сами, и я не вытирала их.
Через двадцать минут позвонила Александру.
— Мама? — спросил он, и я услышала, как он не дышит эту секунду.
— Да.
Он приехал через час. Плакал прямо на пороге — громко, не стесняясь. Я стояла рядом и не знала, куда деть руки.
На похоронах он держался в центре. Принимал соболезнования, обнимался с родственниками, которых не видели лет десять. Кто-то хлопал по плечу: «Держись, Саш». Ирина не отходила от брата.
Я стояла чуть сбоку.
Не потому что меня оттеснили. Просто так получилось. Я привыкла быть сбоку.
Лёгкий снег шёл весь день. Я стояла у могилы и думала: вот и всё. Восемь лет — и вот и всё. И не понимала, что именно чувствую. Горе — да. Усталость — огромная. Что-то ещё, без названия.
Назвала потом. Ночью.
Гости разошлись. Александр сидел в комнате с Ириной — они что-то тихо обсуждали, наверное, квартиру, документы, что делать дальше.
Я мыла посуду.
Людмила Васильевна зашла на кухню — попрощаться, взять пальто с вешалки.
— Лена, ты молодец, — сказала она. — Такой стол.
Кивнула и ушла.
Я смотрела ей вслед. Потом смотрела на стопку чистых тарелок. На кастрюлю, которую ещё надо было отмыть. На окно — там темнота и чужие окна напротив, жёлтые прямоугольники чужой жизни.
Александр не зашёл на кухню ни разу за весь вечер.
Я думала: он устал. Горе. Ему тяжело. Я понимаю. Я всегда понимала. Восемь лет только и делала, что понимала.
И вдруг — очень спокойно, почти без боли — поняла, что больше не могу.
Не потому что он плохой. Не потому что не любит. Просто он никогда не видел меня там, в той квартире. Не видел ночей, когда она звала его по имени, а рядом была я. Не видел очередей в поликлинике. Не видел, как я держала его маму за руку в последние месяцы, когда она уже плохо понимала, где находится, но всё равно сжимала мои пальцы.
Он знал, что я справляюсь. И этого ему было достаточно.
А мне — уже нет.
Я вышла в коридор. Надела пальто. Александр выглянул из комнаты.
— Лен, ты куда?
— Подышать.
Вышла. Закрыла дверь.
На улице был снег. Тот же мокрый, тяжёлый. Фонарь качался над подъездом. Во дворе никого.
Я стояла и думала о том, что она сказала мне тогда — году на четвёртом. Взяла за руку и сказала: «Лена, ты хорошая».
Он этого не слышал.
И никогда не услышит.
Снег таял на плечах, на волосах. Возвращаться не хотелось. Не потому что я уходила — просто мне нужно было побыть там, где меня хоть кто-то видел. Пусть даже это была только она — старая, больная, уже ушедшая женщина.
Под конец она думала, что я хорошая.
Жаль, что больше некому об этом сказать.
Она поступила правильно — уйти вот так, после похорон? Или надо было остаться и наконец поговорить?
