Я с силой вдавила лезвие кухонного ножа в разделочную доску, перерубая жесткий корень капустного листа. Телефон лежал рядом, прислоненный к банке с солью. Динамик шипел, передавая шум московской пробки и звонкий, раздраженный голос моей подруги Насти.
— Дашка, ты в зеркало себя видела? — вещал динамик. — Тебе тридцать два, а одеваешься и живешь как пенсионерка. Ты сиделка при деде. Ты молодость в утку спускаешь, понимаешь?
Я смахнула нарезанную капусту в кипящий бульон. Капли горячей воды брызнули на столешницу. Я стерла их ребром ладони. Обычный диетический борщ, без зажарки, без жирного мяса — Михаил такой ел каждый день.
— Зачем ты вообще за него вышла? — не унималась Настя. — Ты же красивая баба. Нашла бы ровесника, рожали бы детей, ипотеку бы платили как все нормальные люди.
Слова Насти жалили именно потому, что я сама слышала их в своей голове сотни раз. Мои ровесницы постили фотографии из отпусков, ходили на свидания, разводились, снова выходили замуж. А я пять лет варила пресные супы, раскладывала таблетки по цветам и прислушивалась к тяжелому дыханию в соседней комнате. Пять лет я оправдывалась перед всеми знакомыми.
Моя гордость требовала защититься. Я не могла признаться Насте, что мне было просто по-человечески хорошо с этим спокойным, умным мужчиной, когда он еще не болел. Я боялась, что она назовет меня неудачницей, которая просто прилепилась к старику от безысходности. Нужно было выдать циничный аргумент. Такой, который она поймет и одобрит.
— Он помрет скоро, а квартирка в центре мне достанется, — произнесла я ровным, громким голосом, глядя на кипящую в кастрюле красную воду. — Ради такой недвижимости можно и потерпеть. Это инвестиция, Насть.
— А, ну если так… — протянула подруга, явно удовлетворенная ответом.
За спиной скрипнула половица.
Я обернулась. Михаил стоял в дверном проеме кухни. На нем была серая куртка, в руках он сжимал ключи от квартиры. Он должен был вернуться из поликлиники только через час.
Моя рука с ножом замерла над разделочной доской. Динамик телефона продолжал что-то вещать про цены на аренду жилья, но я слышала только тяжелое, сиплое дыхание мужа. Он смотрел не на меня. Он смотрел на булькающую кастрюлю.
Тогда я еще не осознавала, какую реальную цену придется заплатить за эту дешевую попытку казаться хуже, чем я есть на самом деле.
Михаил не устроил скандала. Он не стал кричать, бить посуду или хвататься за сердце, хотя за эти годы оно подводило его не раз. Трижды я вызывала скорую, трижды сидела на жестком стуле в коридоре реанимации, глядя на мигающие лампы дневного света, и ждала приговора врачей.
Он просто повесил куртку на крючок. Разулся, аккуратно поставив ботинки на резиновый коврик.
— Капуста подгорает, Даш, — сказал он хриплым, совершенно обычным голосом. — Сделай огонь поменьше.
Затем он развернулся и ушел в свою комнату. Щелкнула защелка двери.
Я стояла посреди кухни, чувствуя, как горят щеки. Сбросила звонок Насти, даже не попрощавшись. Бросила нож в раковину. Металлический лязг показался оглушительным.
Вечером я налила борщ в глубокую тарелку, отрезала кусок вчерашнего хлеба и понесла ужин в его комнату. Михаил сидел в кресле у окна. На коленях лежал раскрытый альбом с марками, который он собирал еще с восьмидесятых. На стене над ним висела черно-белая фотография его отца, сделанная где-то в конце сороковых.
Я поставила поднос на столик рядом с креслом.
— Поешь, — сказала я, глядя на его тонкие пальцы, перебирающие страницы альбома.
Он закрыл альбом. Медленно перевел взгляд на тарелку, от которой поднимался пар.
— Спасибо, Даш, — произнес он, не глядя мне в глаза. — Иди отдыхай. Я сам потом тарелку на кухню отнесу.
Я вышла из комнаты и прикрыла дверь. В груди ворочался тяжелый, колючий ком. Я пыталась убедить себя, что ничего страшного не произошло. Ну услышал. Ну обиделся. Завтра остынет. В конце концов, я имею право на минутную слабость перед подругой. Я не обязана быть святой.
Я заперлась в ванной, открыла кран, чтобы шум воды заглушал звуки, и долго смотрела на свое отражение. Настя была права в одном — я выглядела уставшей. Под глазами залегли тени, волосы потускнели. Я пожертвовала своей молодостью. Я имела право злиться на эту жизнь.
Утром привычная рутина взяла свое. Я проснулась в семь, пошла на кухню и достала из шкафчика пластиковую таблетницу на семь дней.
Щелк. Белая капсула от давления. Щелк. Желтая для печени. Щелк. Половинка розовой таблетки, которую нужно было аккуратно разрезать острым ножом. Я делала это механически, пальцы сами помнили порядок и дозировки.
Шаги в коридоре заставили меня поднять голову.
В кухню вошел Михаил. На нем был темно-синий костюм, который он не доставал из чехла года три, и свежая голубая рубашка. Он гладко выбрился, от него пахло старым одеколоном.
Я замерла с половинкой розовой таблетки в пинцете.
— Ты куда собрался? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Тебе врач запретил долгие прогулки.
Он подошел к столу, отодвинул стул и сел. Движения были медленными, старческими, но спину он держал неестественно прямо.
— В МФЦ поеду, — ответил он, доставая из внутреннего кармана пиджака паспорт.
— Зачем? Что-то с пенсией? Давай я сама съезжу, доверенность же есть.
— Не с пенсией. — Он посмотрел на меня. В его выцветающих, светло-серых глазах не было злости. Только глухая, тяжелая усталость. — Дарственную буду оформлять. На Лизу.
Пинцет дрогнул. Розовая половинка таблетки упала на линолеум и закатилась под плинтус.
Для тех, кто любит читать рассказы в Дзен:
Лиза. Его дочь от первого брака. Женщина, которой сейчас было столько же лет, сколько мне. Она ни разу за эти пять лет не приехала проведать отца. Ни разу не позвонила, когда он лежал под аппаратом ИВЛ. Она даже с днем рождения поздравляла его через год эсэмэской.
— Какую дарственную? — голос сорвался, выдавая панику. — Миша, на какую Лизу? Она же чужой человек тебе давно! Она ни копейки не дала, когда мы тебе кардиостимулятор ставили!
— Зато она честно меня не любит, Даша, — спокойно сказал он. — Открыто. Ей от меня ничего не надо было. А ты…
Он замолчал, подбирая слова.
— Я ведь прошлую зиму пережил только потому, что боялся тебя одну оставить, — его голос стал тише, но каждое слово било наотмашь. — Думал, пропадешь ты со своей добротой. Кто о тебе позаботится, если не я? А ты, оказывается, всё посчитала. Инвестиция.
— Я не это имела в виду! — выкрикнула я. — Я просто Насте назло сказала! Чтобы она не лезла!
А может, он прав? — мелькнула и обожгла мысль. Может, где-то на самом дне души я действительно просто ждала, когда это закончится, и оправдывала свои потерянные годы этими квадратными метрами?
Я смотрела на таблетницу. Я продолжала методично рассовывать белые капсулы по пластиковым ячейкам. Моя жизнь летела в пропасть, а я следила за тем, чтобы капсулы лежали ровно, по центру каждого отделения. Это было совершенно бессмысленно, но руки отказывались остановиться.
— Документы у нотариуса я подготовил еще месяц назад, — сказал Михаил, поднимаясь. — Осталось только отдать в окно регистрации. Я вернусь к обеду.
Он вышел в коридор. Хлопнула входная дверь.
Я опустилась на табуретку. Восемьсот тысяч рублей. Именно столько я сняла со своего накопительного счета, чтобы оплатить его реабилитацию в частной клинике после второго приступа. Я работала дизайнером на фрилансе ночами, пока он спал, чтобы отложить эти деньги на наш общий загородный дом. А потом отдала их врачам не задумываясь. И теперь он лишал меня единственной гарантии того, что я не останусь на улице.
Он вернулся в половине второго.
Прошел на кухню, не снимая пиджака. Достал из кожаной папки плотный белый лист с синими печатями и положил его на кухонный стол, прямо поверх клеенки с подсолнухами.
Это был тот самый момент, когда время теряет свою привычную скорость.
Запах резкого аптечного корвалола, которым насквозь пропитался его костюм, ударил мне в нос, перебивая аромат варящегося кофе.
На фоне монотонно, с легким дребезжанием гудел старый холодильник «Бирюса». Соседи сверху двигали мебель — по потолку прокатился глухой скрежет ножек стула.
Пальцы свело холодом от пластиковой баночки с успокоительным, которую я машинально сжала в руке, доставая ее из аптечки. Я давила на нее так сильно, что белый пластик трещал.
Во рту появился отчетливый, едкий привкус металлической ложки, хотя я ничего не ела с самого утра. Слюна стала вязкой и горькой.
Крошка от черного бородинского хлеба лежала на столешнице. Она находилась в миллиметре от угла документа, прямо возле синей круглой печати МФЦ. Я смотрела на эту неровную пористую крошку и думала, что надо бы взять влажную губку и смахнуть её в ладонь. Она портила весь вид.
«Надо не забыть передать показания счетчиков за воду до двадцатого числа», — совершенно некстати всплыла в голове мысль.
Лист бумаги лежал ровно. Черные буквы плясали перед глазами, но суть была ясна без чтения.
— У тебя есть месяц, чтобы найти жилье и съехать, — сказал Михаил. Он смотрел в окно, на голые ветки тополя.
— У меня нет сбережений, — прошептала я, чувствуя, как немеют губы. — Я вложила в твою реабилитацию восемьсот тысяч. Своих денег. Которые заработала до брака.
— Считай это платой за аренду квартиры в центре Москвы за пять лет, — жестко ответил он. — По пятьдесят пять тысяч в месяц — ты еще в плюсе осталась.
— Я же любила тебя, — голос сорвался на жалкий, тонкий писк. — Я жизнь тебе спасала.
Он медленно повернул голову. Посмотрел на меня долгим, невыносимо тяжелым взглядом.
— Тогда почему ты оценила мою смерть в однушку?
Он развернулся и вышел.
Дверь в его комнату закрылась тихо. Никакого хлопка. Просто мягкий щелчок язычка замка.
Через три недели я собрала свои вещи. Их оказалось немного — четыре клетчатые сумки с одеждой, ноутбук, коробка с книгами и переноска, в которой недовольно мяукал мой кот Наполеон. Я сняла крошечную студию на окраине, в старой панельке без лифта. Пришлось тащить сумки на пятый этаж самой, останавливаясь на каждом пролете, чтобы перевести дух.
Я не стала судиться. Не стала собирать чеки из аптек и выписки со счетов, доказывая, сколько потратила на его здоровье. Адвокат, к которому я сходила на бесплатную консультацию, сказал, что шансы есть, но суды растянутся на годы. У меня не было на это сил.
Я просто ушла. Оставив на кухонном столе ключи от квартиры.
Первые дни на новом месте казались оглушительно пустыми. Никто не кашлял за стеной. Не нужно было просыпаться по будильнику, чтобы измерить давление. Я могла покупать себе любые продукты в ближайшей «Пятёрочке», не вычитывая состав на этикетках в поисках скрытой соли. Могла часами болтать с Настей.
Но стоило мне закрыть глаза, как я видела его сутулую спину в серой куртке.
Вечером, разбирая последнюю сумку, я вытащила из бокового кармана пустую пластиковую таблетницу на семь дней. Ту самую, которую собирала в то утро. Я долго вертела ее в руках. Пластик тихо поскрипывал. Выбросить ее в мусорное ведро я так и не смогла, спрятала в дальний ящик стола.
Потом я поняла: я злилась не на Михаила. Я злилась на себя — за то, что из страха показаться Насте жалкой неудачницей сама уничтожила единственное, что имело смысл.
