Игорь вошёл на веранду и поставил на стол стеклянную форму, накрытую клетчатым кухонным полотенцем. Полотенце было чужое. Новое, с яркими подсолнухами, ещё не застиранное до серости, как наши дачные тряпки.
Из-под ткани тянулся густой, тёплый запах печёного теста и вишни.
Я отложила секатор, которым только что обрезала сухие ветки у крыльца, и вытерла руки о штаны. На часах было начало шестого. Солнце било прямо в окна веранды, нагревая доски пола.
— Это что? — спросила я, глядя не на пирог, а на футболку мужа.
Она была надета наизнанку. Я чётко видела грубый белый шов на плече и торчащую бирку с размером у воротника. На правом колене его светлых шорт расплылось свежее зелёное пятно от травы.
— Алиса испекла, — Игорь стянул полотенце. Пирог был красивый. С идеальной решёткой из теста поверх густой бордовой начинки. — Угостила по-соседски. Я ей там с насосом помог, воду из колодца не тянул.
Семь лет я вкладывала в эту дачу всё своё свободное время. Каждые выходные с мая по октябрь. Я знала здесь каждый гвоздь, каждый куст смородины, каждую половицу, которая скрипела под ногами. Мы строили это место для нас. Для спокойной жизни.
Я смотрела на вывернутый наизнанку воротник футболки Игоря. На его покрасневшие от солнца плечи. На аккуратную сеточку чужого пирога.
Тогда я ещё не понимала, чем закончится этот вечер для нашего брака.
Алиса купила участок по соседству в апреле. Ей было двадцать восемь. Участок был голый, только бытовка и пара старых яблонь. Между нашими владениями стояла обычная сетка-рабица.
Я всегда хотела поставить глухой забор. Ещё в девятнадцатом году, когда продала бабушкину однушку в области. Восемьсот тысяч из тех денег я вложила сюда: мы перекрыли крышу, провели нормальный септик, поставили хорошую теплицу. На забор из профнастила тогда просто не хватило, а потом мы привыкли. Соседи до Алисы были тихими пенсионерами, их почти не было видно за кустами сирени.
Алиса сирень вырубила в первый же месяц. Сказала, что она закрывает солнце.
Солнце Алиса любила. Как только установилась июньская жара, она стала выносить на траву прямо у сетки-рабицы яркий жёлтый шезлонг.
Она загорала без верха от купальника.
В первый раз, когда я это увидела, я полола морковь. Подняла голову — и замерла. Алиса лежала на животе, расстегнув лямки на спине. Рядом стоял стакан с чем-то холодным, играло радио.
Вечером я сказала об этом Игорю. Он тогда пожал плечами, не отрываясь от телефона.
— Её участок, что хочет, то и делает. У нас же не монастырь.
Я промолчала. В конце концов, формально он был прав. Но через неделю она перевернулась на спину. И больше ничего не застегивала. Просто лежала под открытым небом, намазанная блестящим маслом. Запах кокоса долетал даже до нашей теплицы.
Игорь стал чаще выходить курить на крыльцо. Он мог стоять там по двадцать минут.
Потом начались просьбы.
— Игорь Николаевич, а у вас не найдётся разводного ключа? — кричала она через сетку своим звонким, молодым голосом.
Игорь шёл за ключом. Потом шёл показывать, как им пользоваться. Потом он помогал ей вытащить старые доски из сарая. Потом — настроить газонокосилку.
За этот месяц это случилось уже четыре раза. Я считала. Каждый раз он уходил на полчаса, а возвращался через полтора. Возвращался оживлённый, с блестящими глазами.
— Ну девчонка совсем одна, — говорил он, моя руки под уличным умывальником. — Ни мужика, ни отца. Кто ей ещё подскажет, как фильтр прочистить?
Я смотрела на свои руки с въевшейся в кутикулу землёй. На старые спортивные штаны с вытянутыми коленками. На Игоря, который втягивал живот, когда шёл к забору.
И молчала.
Мне было стыдно сказать хоть слово. Стыдно признаться, что я ревную своего сорокадвухлетнего мужа к соседке, которая годится ему чуть ли не в дочери. Я боялась показаться сварливой, стареющей тёткой. Боялась, что он скажет: «Ты с ума сошла на пустом месте».
И ещё больше я боялась потерять всё это. Нашу дачу, в которую были вшиты мои восемьсот тысяч и сотни часов работы. Наш привычный маршрут на электричке по пятницам. Нашу стабильность, которой я так гордилась перед подругами.
Я стояла у стола на веранде и смотрела на вишнёвый пирог.
— Футболку наизнанку надел, — сказала я ровным голосом.
Игорь опустил взгляд на грудь. Его пальцы дёрнулись к воротнику. На секунду в глазах мелькнула паника, но он тут же рассмеялся. Громко. Слишком громко для пустой веранды.
— А, это… Да пока под насос лез, испачкал. Снял, чтоб не уделать, потом второпях накинул. Жарко же.
Он подошёл к кухонному шкафчику, достал две тарелки.
— Давай чай пить. Пахнет вообще отпадно. Она, оказывается, печь умеет.
— Я не буду, — я сделала шаг назад.
— Марин, ну начинается, — Игорь со стуком поставил тарелки на стол. — Ты опять заводишься? Человек от чистого сердца принёс. В благодарность. Я ей там полдня провозился в этой яме с трубами.
— Полдня? Ты ушёл в три часа. Сейчас пять.
— Ну два часа! Какая разница? — он начинал злиться. Появилась та самая интонация, которую он использовал, когда хотел выставить меня виноватой. — Ты что, ревнуешь? К Алисе? Марин, ну смешно, правда. Она ребёнок. Я просто помог соседям. Тебе самой не противно от своих мыслей?
Я слушала его и чувствовала, как по спине течёт пот.
Может, он прав? Может, я действительно придумываю? Я так устала за эту неделю на работе в МФЦ, постоянные очереди, крики людей. Приехала сюда отдохнуть, а сама накручиваю себя из-за куска теста и вывернутой футболки. Мужчины часто не замечают, как одеваются. А трава на колене — он же чинил насос. Там влажно, земля.
Я уже готова была выдохнуть. Готова была сказать: «Ладно, ставь чайник». Готова была проглотить этот кусок пирога, который казался мне ядовитым.
И тут на столе завибрировал его телефон.
Он лежал экраном вверх, прямо рядом со стеклянной формой. Игорь потянулся к нему, но я стояла ближе. Мой взгляд упал на экран быстрее, чем он успел смахнуть уведомление.
Сообщение из мессенджера. От контакта «Алиса Соседка».
«Спасибо за насос. Спина всё ещё горит от того, как ты крем втирал. Ты очки солнечные у меня на тумбочке забыл, занесёшь завтра?»
Я прочитала это за секунду. Слова впечатались в мозг, как штамп в паспорт.
Для тех, кто любит читать рассказы в Дзен:
Игорь схватил телефон и сунул его в карман шорт. Его лицо стало серым, несмотря на свежий загар.
— Что там? — спросила я. Мой голос прозвучал так, будто принадлежал другому человеку. Глухо.
— Ничего. По работе. Спам, — он отвёл глаза и потянулся за ножом, чтобы разрезать пирог. Его рука чуть заметно дрожала.
— Алиса — это теперь спам?
Он замер с ножом над идеальной решёткой из теста.
— Ты читаешь мои сообщения? — он пошёл в нападение. — Ты совсем уже со своей паранойей берега попутала, Марина?
— На тумбочке, Игорь, — сказала я, глядя ему прямо в переносицу. — Очки. На тумбочке. У неё в доме. А не у колодца с насосом. И крем.
— Да она обгорела! — он повысил голос. — Попросила спину намазать, потому что сама не доставала! Я намазал и ушёл. Очки снял, потому что в доме темно после улицы. Всё! Ты из мухи слона делаешь!
— Футболку ты зачем снимал, чтобы спину ей мазать?
— Я тебе сказал — я насос чинил!
Он кричал. А я смотрела на зелёное пятно травы на его колене. Травы в доме у Алисы не было. Трава была там, где стоял жёлтый шезлонг.
Я представила это так ясно, что у меня свело челюсть. Мой муж, сорокадвухлетний мужчина с начинающей лысеть макушкой, втирал масло в спину двадцативосьмилетней девчонки, которая лежала без верха от купальника. И снял футболку. И испачкал колено.
А потом она испекла ему пирог. И дала своё полотенце. И он принёс его в дом, который я строила на деньги своей матери.
Я смотрела на этот пирог.
В нос бил приторный, удушающий запах ванили. Не настоящей, а дешёвого порошкового ванилина из бумажных пакетиков, которые продаются в «Пятёрочке» у станции. Запах смешивался с ароматом подгоревшего сахара на краях стеклянной формы.
Где-то далеко, на другой улице, монотонно гудела газонокосилка. Звук был похож на жужжание огромного, злого шмеля, который бьётся в оконное стекло и не может вылететь.
Старый холодильник «Бирюса» в углу веранды вздрогнул компрессором и затарахтел. Я помнила, как мы покупали его с рук за пять тысяч. Как тащили вдвоём по ступенькам, и Игорь тогда ободрал костяшки пальцев, а я дула на них и клеила пластырь.
Я оперлась бедром о край кухонного стола. Линолеум был холодным, даже несмотря на жару на улице. Край стола больно врезался в ногу. Я сосредоточилась на этой боли.
Вишнёвый сок протёк сквозь нижний слой теста и запёкся тёмной, почти чёрной лужей на стекле.
«Надо купить зелёные спирали от комаров», — внезапно подумала я. «Обычные плохо помогают, а зелёные горят дольше. У нас осталась только одна».
Эта мысль была такой нелепой, такой бытовой, что меня чуть не затошнило. Мой брак рушился прямо сейчас, на этой залитой солнцем веранде, а я думала про комаров.
Игорь стоял напротив. Он тяжело дышал. На его виске пульсировала синяя венка. Он ждал, что я сейчас заплачу. Или начну кричать в ответ. Он приготовился защищаться.
Я протянула руку. Пальцы коснулись стеклянной формы. Она была ещё тёплой. Липкая капля вишнёвого сока попала мне на большой палец.
— Собирай вещи, — сказала я.
— Что? — Игорь моргнул, словно не понял языка, на котором я говорю.
— Собирай свои вещи. Ключи от машины оставь на тумбочке. Она оформлена на меня. До станции дойдёшь пешком. Электричка в девятнадцать сорок.
— Марина, ты в своём уме? — он шагнул ко мне. — Из-за того, что я соседке спину помазал? Мы семь лет женаты! Ты меня выгоняешь из моего дома из-за бабьей дури?
— Из моего дома, — поправила я. — Земля моя. Септик, крыша и теплица — это бабушкина квартира. А твоя здесь только газонокосилка. Можешь её забрать. И очки свои с тумбочки не забудь забрать по пути.
Я взяла стеклянную форму двумя руками.
Она была тяжёлой. Игорь сделал движение, чтобы меня остановить, но я шагнула в сторону.
Под раковиной стояло мусорное ведро с новым, чёрным пакетом. Я нажала ногой на педаль. Крышка откинулась.
Я перевернула форму.
Пирог тяжело, влажно чавкнул, отрываясь от стекла, и шлёпнулся на дно пустого ведра. Идеальная решётка из теста развалилась. Вишнёвая начинка размазалась по чёрному пластику.
— Ты больная, — тихо сказал Игорь. В его голосе больше не было оправданий. Только злость. Обычная, холодная злость.
Я молча поставила пустую, перепачканную соком форму в раковину. Включила воду.
Он ушёл через сорок минут.
Я сидела на веранде и слушала, как он хлопнул багажником такси. Видимо, идти пешком до станции с сумкой ему не захотелось. Потом скрипнула калитка. Потом зашуршали шины по гравию.
Стало тихо. Только холодильник продолжал монотонно тарахтеть в углу.
Я посмотрела в окно. Солнце уже начало садиться, тени от яблонь стали длинными, сизыми. За сеткой-рабицей никого не было. Жёлтый шезлонг стоял пустой. Алиса, видимо, ушла в дом.
Я сидела и думала о своих восьмистах тысячах. О семи годах выходных, проведённых с лопатой и кисточкой для краски. О том, как мы планировали посадить здесь туи вдоль забора в следующем году.
План рухнул за один вечер. Из-за вывернутой наизнанку футболки и тюбика крема.
Я не знала, была ли у них настоящая измена в постели. Скорее всего, нет. Скорее всего, это были просто сальные взгляды, прикосновения к обгоревшей коже, смех и дурацкие шутки. Но от этого не было легче. Он позволил чужой женщине войти в наше пространство и сам с готовностью побежал туда, забыв про всё, что мы строили.
Я отстояла себя. Я не стала той самой удобной женой, которая проглатывает унижение ради картинки идеальной семьи на даче. Я сделала то, что должна была.
Но почему-то вкуса победы не было. Была только пустота, гудящая в висках, и липкое чувство потерянного времени.
Я встала и подошла к раковине.
Чужая стеклянная форма стояла на сушилке. Я вымыла её до скрипа. Она блестела в лучах уходящего солнца — идеально чистая, прозрачная посуда, в которой ничего не осталось. Завтра я поставлю её у сетки-рабицы.
Семь лет я создавала этот дом. Теперь я буду жить в нём одна. Больше никаких чужих полотенец на моём столе не будет.
