Отец умер в среду, в половине шестого утра.
Я был рядом. Сидел в палате на стуле со сломанной спинкой — такие ставят у стен в коридорах, но я притащил его к кровати ещё ночью. Медсестра сказала: не нужно, он спит. Я остался.
Артём приехал к десяти. Уже после.
Вошёл в палату, посмотрел на отца, на меня. Сказал: — Я застрял на трассе. Авария была.
Я кивнул. Не потому что поверил. Просто не было сил говорить.
Три года. Три года я приезжал каждую неделю. Артём — четыре раза за всё это время.
Два раза на Новый год. Один раз летом, с семьёй, на три дня — они загорали на даче, пока я возил отца на капельницы. Один раз в прошлом октябре, когда стало совсем плохо, и я позвонил сам.
Я не считал тогда. Просто знал, что приезжаю, и всё.
Отец не жаловался на Артёма. Говорил: — Он занятой, у него дети, бизнес. Говорил это виновато, как будто оправдывался за него. Я молчал.
Наверное, уже тогда нужно было что-то сказать.
Но я не из тех, кто считает. Я так думал.
За три недели до конца отец попросил меня принести папку из ящика стола.
Я привёз. Старая зелёная папка, резинка совсем рассохлась. Внутри — документы на квартиру, на дачу, страховки, какие-то бумаги семидесятых годов, которые он никогда не выбрасывал.
— Здесь всё, — сказал он. — Ты знаешь, где что.
Я знал. Я разбирал эти бумаги три раза за последние два года — когда оформляли льготы, когда меняли полис, когда потребовалась справка из БТИ для какой-то перерегистрации.
— Папа, не надо сейчас об этом, — сказал я.
Он посмотрел на меня и промолчал. Потом сказал: — Ты хороший сын. — И отвернулся к стене.
Я сидел ещё минут двадцать. Потом вышел в коридор и стоял у окна. Смотрел на парковку внизу. Там стояли машины, кто-то разворачивался, кто-то уходил. Обычный день снаружи.
В папке было всё. Кроме завещания. Я не подумал об этом тогда.
Поминки Артём организовал на даче.
Это была наша дача. Отцовская. Шесть соток в Подмосковье, старый щитовой дом, который отец красил каждые три года — последний раз мы красили вместе, два лета назад, я на стремянке, он снизу командовал. Забор покосился, отец говорил — поправим весной. Весны не было.
Народу собралось человек двадцать. Соседи, отцовские знакомые с работы, пара маминых подруг, хотя мамы уже восемь лет как не было. Артём ходил между столами, говорил негромко, пожимал руки. Выглядел убитым. Глаза красные.
Плакал он громко. Несколько раз за вечер. Закрывал лицо руками, плечи тряслись. Люди подходили, хлопали по плечу. Говорили: держись.
Я сидел в конце стола и ел холодец.
Не потому что мне было всё равно. Просто я не знал, как плакать при людях. Я плакал в машине, по дороге из больницы. Один. Минут сорок, наверное. Потом вытер лицо и поехал в морг за документами.
Артём подсел ко мне ближе к вечеру.
— Тяжело, — сказал он.
— Да, — ответил я.
Помолчали. Налил себе. Выпил не чокаясь.
— Слушай, — начал он, — там с документами… Я уже всё оформил. Не волнуйся, квартира и дача — у меня на руках.
Я не сразу понял.
— В смысле?
— Завещание. Папа оформил в прошлом году. Я говорил тебе, нет?
Нет. Он не говорил.
За соседним столом чокались и говорили про отца — что был добрым, что умел слушать, что таких людей мало. Кто-то включил телевизор в доме, было слышно через открытое окно. Какая-то передача про природу.
— Папа сам так решил, — продолжил Артём, не глядя на меня. — Ты же знаешь, он всегда говорил — старший сын продолжает дело.
Дело. Папа был инженером на заводе. Никакого дела не было.
Я смотрел на его профиль. На красные глаза. На то, как он держит рюмку — двумя пальцами, аккуратно.
Подумал: он знал это, когда плакал. Когда закрывал лицо руками и плечи тряслись. Он знал.
— Нотариус знакомый помог, — добавил он тихо, — чтобы быстрее. Папа хотел, чтобы всё было без волокиты.
Я кивнул.
Не потому что согласился. Просто первый раз в жизни не нашёлся что сказать брату.
Люди за столами поднимали рюмки. Говорили: светлая память.
Холодец был хорошим. Отец всегда варил его сам, с чесноком. Это последний, который он успел сварить — в январе, на день рождения Артёма.
Потом я помогал убирать со стола.
Автоматически — собирал тарелки, складывал, выносил в дом. Руки делали сами.
Кто-то из соседей сказал мне: — Хорошо, что ты был рядом с ним до конца. Он это ценил.
Я ответил: — Я знаю.
Может, ценил. Только про это не написал.
Через неделю я поехал к нотариусу.
Не к тому, который оформлял завещание. К другому — пожилой женщине в офисе рядом с судом, деловитой и усталой. Объяснил ситуацию. Она слушала, не перебивала, смотрела на мои документы поверх очков.
— Оспорить можно, — сказала она наконец. — Если сможете доказать, что отец был под давлением или не отдавал отчёта. Или что нотариус нарушил процедуру. Это судебный путь. Долгий.
— Сколько?
— Год. Полтора. Как пойдёт.
Я сидел напротив неё и смотрел на стопку папок у неё на столе. Чьи-то чужие жизни в картонных обложках.
За окном шёл дождь. Мелкий, осенний. Лужи на асфальте не успевали уходить.
Я думал: отец знал, что я приду. Не сюда — вообще, всегда. Он знал, что я приеду, привезу лекарства, разберу бумаги, покрашу забор. Он знал — и молчал про завещание.
Может, не хотел разговора. Может, Артём успел раньше.
Может, он думал, что я пойму.
— Есть ещё вопросы? — спросила нотариус.
— Нет, — сказал я. — Спасибо.
Вышел. Постоял под козырьком. Дождь не переставал.
Достал телефон. Нашёл Артёма в контактах. Смотрел на его имя секунд десять.
Не позвонил.
Набрал адвоката. Незнакомого — нашёл по сайту. Записался на пятницу.
Убрал телефон в карман. Пошёл к машине.
Лужа у бордюра оказалась глубже, чем выглядела. Промочил ботинок.
Сел в машину. Не заводил. Слушал, как дождь стучит по крыше.
Три года. Капельницы, анализы, ночные дежурства в больнице. Покрашенный забор. Восемьдесят километров в одну сторону каждую неделю.
Артём плакал громче всех.
Я включил двигатель и поехал домой.
В пятницу я пришёл к адвокату.
Молодой мужик, аккуратный, внимательный. Выслушал. Задал вопросы. Записывал что-то в блокнот.
— Шансы есть, — сказал он. — Небольшие, но есть. Если нотариус нарушил процедуру — это уже зацепка. Запросим материалы.
Я кивнул.
— Вы хотите именно судиться? Или сначала попробуем поговорить с братом?
Я подумал секунды три.
— Судиться, — сказал я.
Не из злости. Просто разговаривать с Артёмом про это — я не знал зачем. Он скажет: папа сам решил. Я скажу: ты знал нотариуса. Он скажет: ты не понимаешь. Я уже слышал этот разговор, хотя его ещё не было.
Вышел от адвоката в начале третьего. Солнце. Народ с обеда.
Позвонил Артёму.
— Я подаю в суд, — сказал я. — Просто чтобы ты знал.
Он помолчал.
— Дэн, это же папина воля.
— Может быть, — ответил я. — Суд разберётся.
Нажал отбой.
Не знаю, правильно ли я делаю. Иногда думаю — мы потратим год на судебные заседания, и даже если выиграю, это всё равно не то. Не дача нужна была. Не квартира.
Нужно было, чтобы отец сказал мне то, что говорил соседям на поминках. Что я был рядом. Что он это ценил.
Вслух — мне. Пока мог.
Он не сказал. Теперь уже не скажет.
Я иду судиться с братом. Не знаю, что из этого выйдет.
Знаю только одно: в следующий раз я спрошу. Не буду ждать что сам скажет. Спрошу прямо.
Только в следующий раз может не быть.
Вы бы подали в суд на брата — или оставили бы как есть?
