Валерий позвонил в четверг вечером.
Я как раз ставила чайник. Увидела его имя на экране — и не взяла трубку. Поставила телефон экраном вниз. Чайник закипел. Я налила. Он позвонил снова.
— Инна, подожди, не клади трубку. Я по делу.
По делу. Восемнадцать лет брака, три года молчания — и он звонит «по делу».
— У нас родился сын. Мы хотим крестить. Маша говорит — пусть крёстной будешь ты. Я тоже думаю, что правильно.
Я смотрела на чашку с чаем. Пар поднимался вверх и таял.
— Инна?
— Я слышу тебя, — сказала я.
И положила трубку.
Три года я ждала, что он вернётся. Не сразу — я не была наивной. Но где-то в глубине держалась за эту мысль, как держатся за вещи которые уже нельзя носить, но выбросить не получается. Он ушёл к Маше, когда нашему Кириллу было пятнадцать. Маша тогда была моложе меня на тринадцать лет и работала в его же офисе. Банально до тошноты.
Я говорила себе: не удержится. Молодая — это ненадолго. Потом поймёт что потерял.
Он не понял. Он женился.
А теперь звонил и просил меня стать крёстной их ребёнка.
Я выпила чай. Он был горячий. Я не почувствовала.
За неделю до этого звонка я видела Машу на детской площадке.
Случайно. Я шла через двор к метро — срезала путь, как всегда. Было начало ноября, холодно, деревья уже облетели. Она сидела на скамейке у горки с коляской. В пальто нараспашку — видно, выскочила быстро, не застегнулась. Укачивала. Смотрела в одну точку.
Я остановилась.
Не знаю зачем. Наверное, просто не успела пройти мимо достаточно быстро.
Она подняла глаза. Мы смотрели друг на друга секунды три. Потом она опустила голову к коляске.
Я пошла дальше.
Но уже на эскалаторе поняла, что думаю не о ней — а о себе. О том, как сидела вот так же. С Кириллом. Одна. Пока Валерий был в очередной командировке. Ноябрь, скамейка, коляска. Только я тогда не знала ещё, чем это кончится.
Она знает?
Наверное, нет. Люди редко знают заранее.
Я тогда отогнала эту мысль. Мне не нужно было её жалеть. Она знала, что он женат. Она выбрала.
Но мысль вернулась.
Кирилл узнал о звонке в тот же вечер.
Я не хотела говорить — само вырвалось. Он пришёл на кухню за бутербродом, увидел моё лицо и спросил: что случилось. Я сказала. Он замолчал.
Потом сел на табуретку.
— Ты согласишься?
— Не знаю.
— Ма, это же… странно.
— Я знаю.
Он помолчал ещё. Кирилл в восемнадцать лет умеет молчать лучше, чем его отец умел за всю жизнь.
— Он вообще понимает, что просит?
Вот это был правильный вопрос.
Я думала об этом всю следующую неделю. Понимает ли Валерий, что просит? Скорее всего — нет. Он никогда не понимал, что делает с людьми. Не от жестокости. От какой-то врождённой слепоты. Он просто не видел, как другим рядом с ним. Думал — всё нормально, все справляются, чего они.
Я справлялась восемнадцать лет. Он думал — это и есть норма.
Перезвонила я только через четыре дня.
— Расскажи про ребёнка, — сказала я. Сама не ожидала, что скажу именно это.
Он помолчал. Потом обрадовался — не наигранно, по-настоящему.
— Лёшка. Три месяца. Похож на меня, говорят. Маша вымоталась, не спит почти.
— Ты помогаешь?
— Ну… стараюсь. Командировки опять. Сама знаешь, у нас не остановишь.
Я знала. Я знала это так хорошо, что даже не почувствовала ничего нового. Просто старая боль, уже привычная, немного другого оттенка.
— Почему именно я? — спросила я.
— Маша сама предложила. Говорит — Кирилл всё равно брат. Пусть хоть что-то настоящее будет.
Маша предложила. Не он.
Я об этом думала долго. Что значит — молодая женщина с ребёнком на руках, с мужем в командировках, предлагает бывшей жене стать крёстной? Это страх одиночества? Попытка сделать правильно? Или она уже чувствует — и ищет союзницу?
Может, и то, и другое. Люди редко делают что-то по одной причине.
— Хорошо, — сказала я наконец. — Я подумаю ещё. Но в принципе — хорошо.
После я сидела на кухне и смотрела в окно. На площадку внизу. Скамейку у горки.
Мне было сорок семь лет. Я ждала три года чего-то, чего не случилось. И теперь меня просили стать крёстной ребёнка мужчины, которого я любила восемнадцать лет.
Может, я была ненормальная. А может — просто устала ненавидеть.
Крестины были в субботу, в церкви на Садовой.
Народу собралось человек двадцать. Родня Валерия — свекровь Людмила Ивановна, которая поздоровалась со мной с видом человека, наступившего на что-то мокрое. Коллеги. Подруга Маши с мужем.
Лёшку держала я.
Он был лёгкий. Тёплый. Пах молоком и чем-то ещё — детским, неповторимым. Я держала его и думала: последний раз я держала так Кирилла. Ему было три месяца. Стоял март. За окном таял снег.
Маша стояла рядом. Не смотрела на меня — смотрела на батюшку, на свечи, на Лёшку. Бледная, с синяками под глазами. Пальто она застегнула — не то что на площадке. Причесалась.
Она старалась.
Батюшка читал молитву. Свечи горели. Людмила Ивановна что-то шептала соседке.
Лёшка не плакал. Смотрел на меня серьёзно, как будто решал — доверять или нет.
А потом был стол в кафе по соседству — небольшом, тихом, с красными скатертями.
Валерий поднялся с бокалом.
— Я хочу сказать спасибо всем, кто пришёл. И особенно — двум женщинам рядом со мной. У меня всегда были рядом сильные женщины. — Он посмотрел на Машу. Потом на меня. Улыбнулся. — Я счастливый человек.
Тишина.
Людмила Ивановна подняла бокал. Коллеги подняли.
Я смотрела на Валерия.
Он и правда думал, что всё хорошо. Что сказал что-то красивое. Что обе женщины за столом должны быть тронуты.
Маша не подняла глаза. Смотрела в скатерть. Я видела, как она чуть сжала пальцы на бокале.
Она поняла. Может, не всё. Но что-то — поняла.
Я подняла свой бокал. Молча.
Не за него. За Лёшку. За Машу, которая ещё не знает, что её ждёт. За себя — которая когда-то тоже не знала.
За всех нас, сильных женщин рядом с одним и тем же человеком.
Домой я приехала к шести вечера.
Кирилл был у друзей. Квартира — тихая, тёмная. Я не стала включать верхний свет. Поставила чайник. Тот же, что и в четверг, когда звонил Валерий.
Налила. Села.
За окном уже темнело. Ноябрь.
Я думала: что это было? Зачем я согласилась? Чтобы показать, что мне не больно? Чтобы доказать — себе, Валерию, Маше, никому? Или просто потому, что та женщина на скамейке с незастёгнутым пальто была слишком знакомой?
Не знаю.
Пришло сообщение от Маши. Коротко.
Спасибо, что пришла. Я рада, что вы познакомились с Лёшей.
Если хочешь — приходи как-нибудь просто так. Мы дома почти всегда.
Я прочитала. Отложила телефон.
Потом взяла снова. Написала: «Хорошо». Отправила.
Правильно ли? Не знаю. Скорее всего — через год всё будет иначе. Маша поймёт больше. Или меньше. Валерий останется собой. Лёшка будет расти.
А я буду его крёстной. Женщиной, которую его отец попросил об этом — не понимая, что просит.
Самое смешное — я не злюсь.
Устала злиться. Восемнадцать лет на это ушло. Хватит.
Чай остыл. Я не заметила когда.
Вы бы согласились — или это всё-таки унижение, которое не стоит никакого достоинства?
