Сижу на кухне. За окном темнота, половина двенадцатого. На столе телефон с открытым экраном. Я не могу его убрать. Смотрю и не верю.
Фотографии датированы вчерашним числом.
Оксана в ресторане. Оксана на маникюре. Оксана в новых сапогах — я таких себе не покупала лет пять. Подпись под последней фотографией: «Маленькие радости большой жизни 🌸».
А позавчера она звонила мне и говорила, что не хватает на зимнюю одежду для Артёмки.
* * *
Когда Слава умер — четыре года назад, инфаркт прямо на работе — я думала, что хуже уже не будет. Пятьдесят два года. Вдова. Одна в двушке на Войковской. Коллеги принесли цветы, соседка тётя Зоя неделю варила мне суп и оставляла у двери в кастрюльке, закутанной в полотенце. Потом жизнь вошла в колею. Тихую, как пустая комната.
Оксана тогда только встречалась с Романом, жила отдельно, звонила редко. После похорон приехала, побыла три дня — убрала в квартире, сходила в магазин, ночевала на диване. На четвёртый день сказала:
— Мама, мне надо ехать. У Ромы дела.
Я кивнула. Не обижалась. У неё своя жизнь.
Они поженились через год. Я думала — вот теперь будет лучше. Дочь рядом, семья, будут приезжать по воскресеньям, за столом станет не так пусто. Ездила к ним помогать делать ремонт — красила стены в коридоре, стояла на стремянке, к вечеру колени гудели. Привозила банки с вареньем, которое Слава любил при жизни. Роман был вежлив, называл меня Ириной Николаевной, благодарил за варенье. Не больше.
Артёмка родился в феврале позапрошлого года. Я плакала в роддоме от радости — первый внук. Держала его через стекло в палате, он морщился и сопел, совсем крошечный, весь красный. Я чувствовала что-то живое, тёплое, настоящее. После двух лет пустоты — настоящее.
— Мама, ты же поможешь? — сказала Оксана ещё в роддоме, когда я приехала с пакетом вещей. — Нам так тяжело сейчас, Роман один работает, декретные маленькие.
— Конечно помогу, — ответила я. — О чём ты.
Я работаю бухгалтером в строительной фирме. Двадцать лет на одном месте. Зарплата тридцать восемь тысяч. Минус коммуналка — восемь тысяч, подняли в прошлом году. Минус еда. Минус таблетки от давления — каждый день, уже три года. Оставалось тысяч десять-двенадцать на всё остальное.
Но внук же.
Первый перевод был на памперсы — пять тысяч. Потом на смесь: у Оксаны не было молока. Потом на детского врача — платного, «в районной очереди на месяц вперёд, а Артёмка кашляет». Потом на коляску, потому что та, что купили к рождению, «оказалась неудобной, колёса застревают».
Я переводила. Не спрашивала лишнего.
Я думала: это же Артёмка. Маленький, беспомощный. Кровь моя. Разве можно отказать?
На зубы я не ходила уже полтора года. Стоматолог ещё осенью сказала, что нужна коронка, цена восемнадцать тысяч. Я записала в блокнот и отложила на потом. Потом всё не наступало.
Новые сапоги тоже не покупала. Носила старые, подошва начала отходить. Заклеивала в мастерской у метро — дядя Гриша брал двести рублей, и держалось месяца три. Потом снова к нему.
Подруга Нина с работы как-то спросила, когда мы выходили вместе на обед:
— Ир, ты чего такая серая? Случилось что?
— Устала, — ответила я. — Ничего страшного.
Про деньги я не говорила никому. Стыдно было, что ли. Или думала — пройдёт. Роман найдёт работу получше, Оксана выйдет из декрета. Это временно.
Я думала, что это временно.
* * *
Артёмке исполнился год. Оксана прислала фотографии с праздника — шарики, торт, Артёмка в бумажной короне сидит с важным видом. Красиво. Я пересматривала несколько раз.
За неделю до этого перевела ей семь тысяч «на праздник для малыша».
В марте Оксана позвонила расстроенная:
— Мама, Артёмка заболел. Температура, кашель. Врач говорит, нужно обследование платное, в районной не делают.
— Сколько?
— Четыре тысячи.
Перевела в тот же день. Не спросила, что за обследование, в какой клинике. Она же мать — она знает лучше.
Я думала — она знает.
Летом они уехали к родителям Романа в Краснодарский край. Написала им вслед: возьмите солнцезащитный крем, малышам нужен с высокой защитой.
В августе Оксана позвонила:
— Мама, нам не хватает на обратные билеты. У Романа задержка зарплаты. Можешь восемь тысяч?
Восемь тысяч — это почти всё, что у меня оставалось до получки. Ещё две недели.
Помолчала.
— Мам, ну мы с Артёмкой застряли тут. Жара, малышу плохо, капризничает.
— Хорошо, — сказала я.
Перевела и пошла смотреть, что осталось в холодильнике. Гречка. Яйца. Кусок сыра. Дотяну.
А потом взяла кредит на коронку — зуб начал болеть по-настоящему, по ночам просыпалась. Двадцать тысяч на год, платёж тысяча восемьсот в месяц.
Нина увидела, как я морщусь за обедом над яблоком.
— Ир, зуб?
— Да. Коронку пришлось делать, взяла кредит небольшой.
Она посмотрела на меня странно.
— Оксана не помогла?
Я махнула рукой.
— Ну что ты. У неё маленький, им и так нелегко.
Нина кивнула — медленно, как-то особенно — и больше не спросила.
Вот тогда мне надо было остановиться. Посчитать, сколько уже перевела за полтора года. Может, вышло бы тысяч семьдесят. Может, больше. Задать себе вопросы, которые я от себя гнала.
Но я не считала. Боялась, наверное.
Я думала, что так и должно быть — мать помогает дочери. Мне тоже помогали, когда Оксана была маленькой. Это называется семья.
Убедила себя.
* * *
Осенью Оксана стала звонить чаще. Почти каждые три-четыре недели.
В октябре — на зимние вещи Артёмке, шесть тысяч. В ноябре — на новый стул для кормления, «старый шатается, опасно», четыре тысячи. В декабре — на новогодний утренник в частном садике, куда они записали Артёмку на развивашки: «Мама, там такая программа, музыка, он в восторге». Три тысячи.
Я переводила.
И всё больше экономила на себе. Еду стала носить в контейнере — не ходить в кафе даже на обед. Отказалась от подписки на кино — сто девяносто рублей, мелочь, но всё равно. Перестала брать такси совсем, только автобус и метро. Зимнюю куртку не купила — старая ещё ничего, подкладку зашила.
В январе Нина позвала в театр.
— Ир, у меня два билета, мне коллега отдала. Пойдём? Мы сто лет никуда не выбирались.
Я хотела сказать да. Очень хотела.
— Нин, не могу. Деньги сейчас туговато.
Она посмотрела долго. Потом сказала тихо, без нажима:
— Ир. Сколько ты уже переводишь Оксане?
— Помогаю иногда. Внук маленький.
— Ты коронку в кредит взяла. Сапоги не покупаешь третий год — я ещё на корпоративе заметила, ты в тех же осенних пришла, в декабре. В театр не можешь. — Она говорила ровно, без злости. — Ира.
— Это моё дело, — сказала я жёстче, чем хотела. — Это моя дочь.
— Я понимаю. Именно поэтому и говорю.
Я разозлилась. Ушла раньше. Весь вечер злилась — на Нину, потом на себя. Какое её дело. Она не знает, каково быть одной. Когда единственная дочь далеко, и внук растёт, а ты видишь его раз в три месяца, если повезёт. Когда квартира тихая. Когда даже поговорить не с кем вечером.
Я прощала Оксане всё, потому что она была моей ниточкой к жизни. К тому, что я не одна.
В феврале она позвонила снова.
— Мам, Артёмке скоро два года. Хотим сделать нормальный праздник в детском кафе. Пакет двенадцать тысяч — аниматор, торт, зал, всё включено.
Двенадцать тысяч.
— А Роман?
— Ну, у него сейчас важный проект, занят. Мам, ну ты же понимаешь — Артёмка уже всё замечает, запомнит.
Двухлетний ребёнок не запомнит праздник в кафе.
Эта мысль пришла ясно, спокойно. Первый раз за два года я её не прогнала.
— Я подумаю, — сказала я.
— Там бронь только до пятницы.
— Я подумаю, — повторила я и положила трубку.
Сидела с телефоном в руке. Что-то изменилось. Какая-то пружина, которую я два года сжимала — начала медленно распрямляться.
Вечером полезла в интернет. Хотела посмотреть детские кафе — может, есть дешевле.
И нашла страницу Оксаны.
* * *
Я не знала, что у неё есть блог.
Страница открытая. Триста подписчиков. Фотографии, подписи, даты.
Листала и не могла остановиться.
Ноябрь — ресторан в центре, стейк на деревянной доске, свечи. «Иногда нужно баловать себя 🍷». В том же ноябре она просила у меня четыре тысячи на стул для Артёмки.
Декабрь — маникюр с блёстками. «Праздничное настроение создаётся по-разному». Три тысячи на утренник.
Январь — сапоги. Чёрные, высокие, на каблуке. Таких я у неё ни разу не видела. «Наконец нашла идеальные».
В январе я отказалась идти в театр с Ниной.
Февраль — кафе, подруги, коктейли, смеются. «Лучшие люди рядом 💛».
И в феврале она звонит мне про двенадцать тысяч.
Нашла август. Геолокация — Краснодар. Оксана в ресторане у моря. Загорелая, красивая, бокал в руке, закат за окном. «Лучшее лето 🌊».
В том августе у Романа была «задержка зарплаты». Они «застряли».
Я перевела восемь тысяч на билеты домой.
Руки не дрожали. Я просто сидела за кухонным столом и смотрела. Было тихо. Холодильник гудел. За стеной у соседей работал телевизор.
Позвонила Оксане.
— Мам? Ты насчёт праздника?
— Нет. У тебя давно есть блог?
Пауза.
— Ну… веду. А что?
— Ресторан в ноябре. Сапоги в январе. Краснодар летом.
Молчание.
— Ты следишь за мной?
— Ты сама выложила в открытый доступ.
— Это моя личная жизнь. Я имею право.
— Имеешь, — согласилась я. — И я имею право понимать, куда идут мои деньги.
— Это разные деньги! — голос сорвался. — Роман зарабатывает, я трачу своё. Тебе я говорю — на Артёмку, на него и трачу. Это разные статьи!
— Оксана. — Тихо. Ровно. — Где сейчас Артёмка?
Пауза длиннее.
— У свекрови. Гуляют.
— Часто он у свекрови?
— Ну… они хотят общаться с внуком. Это нормально.
— Понятно.
— Ты хочешь сказать, что я плохая мать?
— Нет. Я говорю, что больше не буду переводить деньги.
Нажала отбой.
Телефон завибрировал через десять минут. Сообщение: «Ты серьёзно?? После всего что я для тебя делала???»
Прочитала. Закрыла.
Что она делала для меня? Я пыталась вспомнить. Четыре года после Славы. Приехала на три дня после похорон. Позвонила на мой день рождения. Прислала открытку на Новый год — с олешками.
Всё.
Прошло полтора месяца.
Оксана не звонит. Отвечает коротко: «нормально», «всё хорошо», «Артёмка здоров». Один раз написала: «Мы бы хотели приехать, но ты же понимаешь как теперь всё». Я не ответила.
Я понимаю. Она ждёт, что я первая скажу: прости, вот деньги, приезжайте.
Не скажу.
Кредит за коронку закрою в следующем месяце — последний платёж. Купила сапоги, в торговом центре у метро, три восемьсот. Примеряла и думала: вот, могла раньше. Год назад. Два.
Нина спросила:
— Ну как ты?
— Лучше, — ответила я.
Это была правда.
Только ночами достаю телефон. Нахожу последние фото Артёмки — Оксана раз в две недели всё-таки присылает, без подписей, просто фото. Он уже ходит уверенно, волосы светлые, завились. Смешной. Совсем не виноватый.
Я думала, что помогаю ему.
Я думала — если буду отдавать, отдавать, отдавать — она будет рядом. Будет звонить просто так. Будет нужна мне, и я ей. Будет семья.
Я думала, что покупаю близость.
Оказалось — я покупала иллюзию. Что я не одна. Что Слава умер, но у меня есть дочь и внук, и это не пустота.
Внук растёт. Дочь ведёт блог про красивую жизнь.
А я сижу на кухне. За окном темнота.
Всё отдала.
И всё равно — одна.
А вы бы простили дочь — или тоже прекратили бы помогать? Напишите в комментариях. Мне важно знать, что я не одна такая.
Если история отозвалась — поставьте лайк и подпишитесь. Здесь живые истории живых людей.
