Три недели назад я сидела в кабинете Виктора Степановича и говорила: нет.
Он смотрел на меня поверх очков. Долго. Потом сказал: «Марина, такие предложения дважды не делают.» Я знала. Именно поэтому молчала секунд десять — и всё равно сказала: нет.
Проект в Дубае. Восемь месяцев. Команда из двенадцати человек под моим руководством. Рост зарплаты вдвое. Я отказалась, потому что Алексей тогда только вернулся из больницы — давление скакало, врачи говорили: стресс, режим, покой. Я решила: семья важнее.
Я думала — он оценит.
Повышение отдали Дине. Той самой Дине, которая путает дебет с кредитом и на совещаниях смотрит в телефон. Я улыбнулась ей в коридоре. Поздравила. Она сказала «спасибо» и не посмотрела в глаза.
В тот же вечер Алексей сообщил за ужином: командировка. Питер. Три дня. Завтра вылет.
Я спросила: срочно?
Он пожал плечами. Рабочие вопросы, не объяснить.
Я не стала объяснять и ему — что сегодня отказалась от Дубая. Подумала: расскажу потом. Когда вернётся. Приготовлю ужин, сядем, поговорим нормально.
Он улетел утром. Я поехала на работу.
В обед позвонил Виктор Степанович. Поздравил Дину — при мне, на общем собрании. После — задержал взгляд на мне чуть дольше, чем нужно. Ничего не сказал. И этого «ничего» хватило.
Я вышла в коридор. Достала телефон. Открыла переписку мужа — просто так, машинально. Мы давно не закрывали друг от друга экраны.
Увидела имя: Катя.
Пролистала вверх.
Хватило трёх сообщений.
* * *
Офис на Арбате в час дня похож на растревоженный улей. Хлопают двери, кто-то греет еду в микроволновке, секретарша Оля смеётся над чем-то в трубку.
Я стояла у окна в переговорной. Одна. Смотрела на улицу — внизу шли люди, ехали машины, голуби клевали что-то у фонаря. Обычный вторник.
Телефон я держала двумя руками. Перечитала ещё раз.
«Жду тебя. Я соскучилась.»
«Вылетаю завтра утром. Никто не знает.»
«Правда приедешь? Или снова придумаешь что-нибудь?»
«На этот раз точно. Обещаю.»
Четыре сообщения. Больше не читала.
Я думала, что если человек болеет — он нуждается в тебе. Я думала: три недели ухаживаю, готовлю по утрам, слежу за таблетками, отказываюсь от Дубая — и он нуждается во мне.
Оказывается, нет.
Оказывается, он нуждался в другом. И знал об этом, пока я сидела напротив Виктора Степановича и говорила «нет».
Я убрала телефон в сумку. Вышла из переговорной. В коридоре столкнулась с Диной — та несла папку с бумагами, улыбалась. Я посторонилась. Дина прошла мимо.
Вернулась за стол. Открыла компьютер. Посмотрела на экран.
Потом закрыла. Взяла сумку. Пошла к Оле на ресепшн.
— Оля, скажи Виктору Степановичу — мне нехорошо. Я домой.
— Вызвать скорую?
— Не надо. Просто домой.
* * *
Домой я не поехала.
Зашла в Шоколадницу у метро Арбатская. Взяла кофе — не потому что хотела, просто нужно было куда-то сесть. Руки всё ещё чуть дрожали.
Достала телефон. Открыла переписку снова.
Листала вверх долго. Минут пять. Они писали друг другу с января. Сейчас апрель. Три месяца.
Три месяца, пока я варила куриный бульон и считала его таблетки.
Катя писала часто. Иногда по три-четыре сообщения подряд. Голосовые. Фотографии — я не открывала. Алексей отвечал короче, но всегда отвечал. Иногда ночью, когда я уже спала рядом.
Я отложила телефон. Посмотрела в окно. По Арбату шла пара — молодые, он держал её за руку. Она что-то говорила, он смеялся.
Я выпила кофе.
Потом снова взяла телефон. Нашла последнее сообщение от Кати — отправлено вчера вечером, когда мы уже легли спать. Он лежал рядом, телефон держал под подушкой.
В сообщении был адрес.
Улица Рубинштейна. Номер дома. Номер квартиры.
Я смотрела на этот адрес долго. Потом открыла aviasales.
Ближайший рейс Москва — Петербург. Через три часа. Из Домодедово. Билет стоил четыре тысячи восемьсот.
Я купила.
Потом сидела и смотрела на подтверждение бронирования. Думала: зачем. Что я скажу. Что хочу увидеть. Унижение? Его лицо?
Не знала.
Просто сидела. Допила кофе. Он был уже холодный.
Официантка подошла спросить, буду ли ещё что-то. Я сказала: нет, спасибо, счёт. Голос прозвучал нормально. Ровно. Сама удивилась.
Поймала такси до Домодедово. В машине молчала. Водитель включил радио — какая-то старая песня, я не запомнила какая. Смотрела в окно на МКАД, на фуры, на серое апрельское небо.
Думала про Дину с папкой.
Думала про Виктора Степановича и его взгляд.
Думала: восемь месяцев. Дубай. Я сказала нет.
Потом перестала думать. Просто смотрела на дорогу.
В аэропорту купила воду и села у выхода на посадку. Алексей написал в районе пяти: «Доехал нормально. Заселился. Устал, лягу пораньше.»
Я прочитала. Не ответила.
Посадку объявили вовремя.
* * *
Питер встретил дождём.
Мелким, моросящим — таким, что зонт не раскроешь, но и так не пройдёшь. Я вышла из метро на Достоевской и сразу намокла. Плащ, волосы, сумка.
Улица Рубинштейна оказалась совсем близко. Я шла и смотрела под ноги — мокрая брусчатка, лужи, кто-то бросил бумажный стакан у урны мимо.
Дом нашла быстро. Старый, дореволюционный, с высокими окнами. Красивый.
Остановилась у подъезда.
Стояла, наверное, минуты три. Просто стояла. Дождь шёл. С карниза капало на плечо — мерно, через равные промежутки. Кап. Кап. Кап.
Я думала про утро, когда он уезжал. Я ещё не проснулась толком, сквозь сон слышала, как он собирает чемодан. Он зашёл, поцеловал в висок. Сказал: «Я поехал.» Я что-то пробормотала. Он ушёл.
Это был поцелуй человека, который опаздывает на встречу с другой женщиной.
Кап.
Я нажала на домофон. Квартира сорок семь.
Долгая пауза. Потом его голос — растерянный, сонный или притворившийся сонным:
— Кто?
— Марина.
Тишина. Долгая. Я считала секунды.
Дверь щёлкнула.
Я поднялась на третий этаж пешком. Лифт в таких домах — клетка со скрипом, я не стала. Шла и смотрела на ступени. Старые, стёртые. Кто-то когда-то ходил по ним каждый день.
Он стоял в дверях квартиры. В футболке и джинсах. Босой.
За его плечом я увидела прихожую — чужую, с незнакомыми куртками на вешалке. Чужой коврик. Чужой свет из комнаты.
Он молчал.
Я тоже молчала. Смотрела на него. На его руки — они висели вдоль тела, не знали куда деться. На его лицо — там не было злости или нахальства. Было только одно: он знал, что я знаю.
— Марина, — начал он. — Послушай…
— Не надо.
Он замолчал.
Я смотрела на него ещё секунду. На босые ноги на чужом пороге.
— Я отказалась от Дубая, — сказала я. — Ты знаешь об этом?
Он не ответил.
— Ты не знаешь. Я не успела рассказать.
Я застегнула пуговицу на плаще — просто так, руки нашли что делать.
— Теперь знаешь.
Я повернулась и пошла вниз по лестнице.
Он не окликнул.
* * *
На улице всё ещё шёл дождь.
Я дошла до конца Рубинштейна, вышла на Невский. Народу было много — туристы, зонты, кто-то фотографировал Казанский собор. Я шла среди всего этого и не чувствовала ног.
Зашла в первое попавшееся кафе. Попросила чай. Села у окна.
Телефон молчал двадцать минут. Потом пришло сообщение от Алексея: «Нам надо поговорить.»
Я прочитала. Убрала телефон.
Чай принесли в стеклянном стакане с подстаканником. Я обхватила его обеими руками — он был горячий. Хорошо.
Думала: надо позвонить Виктору Степановичу. Прямо сейчас. Сказать — я передумала. Нет, не Дубай — Дубай уже отдан. Но что-нибудь найдётся. Должно найтись.
Двадцать два года в этой компании. Я умею работать.
За окном по Невскому шли люди. Тёмные силуэты под зонтами. Дождь не заканчивался.
Я выпила чай. Попросила счёт. Заплатила — триста двадцать рублей, мелочью из кошелька.
Вышла на улицу. Достала телефон. Нашла номер Виктора Степановича.
Он взял трубку после второго гудка.
— Виктор Степанович, — сказала я. — Это Марина. Я хотела поговорить насчёт новых проектов. Если для меня что-то есть.
Пауза.
— Марина, — сказал он. — Завтра в десять. Зайдите ко мне.
Я убрала телефон. Подняла воротник плаща.
Пошла к метро.
Обратный билет я не купила заранее. Оказывается, это было правильно.
Стоило ли лететь в Питер? Или лучше было просто уйти — молча, без объяснений?
Подписывайтесь — рассказываем о том, о чём молчат
