Я не люблю рыбалку.
Никогда не любила. Сырость, комары, запах тины и мокрой верёвки. Тишина, которая кажется покоем, а на деле просто пустая — ни разговора, ни тепла. Только удочка, поплавок и небо, которое к вечеру становится лиловым и холодным.
Но десять лет я ездила.
Каждое лето. Иногда два раза. Паковала рюкзак в пятницу вечером — термос, дождевик, резиновые сапоги, которые до сих пор пахнут рекой. Вставала в пять утра. Ехала молча, потому что Павел не любил разговаривать в дороге. Сидела на берегу с удочкой и смотрела на воду.
Я думала, что это и есть любовь. Разделить чужое — даже то, что тебе чуждо.
Я думала, он это видит.
Последний раз мы поехали в сентябре. Была база на озере в Тверской области — деревянные домики, общая кухня, мостки. Там я познакомилась с Игорем. Приятель Павла, сказал он. Давно знакомы, с молодости. Игорь был тихим, немногословным. Кивал, улыбался. Его жена осталась дома.
Через месяц, уже в городе, я случайно увидела фотографию.
Не в телефоне мужа — в телефоне подруги, которая была на том же озере с мужем и выложила снимки. На одном из них в кадр попала женщина у чужих мостков. Незнакомая. И рядом — Игорь. Та же база. Тот же сентябрь. Только другая женщина.
Я не сразу поняла. Потом поняла.
Тогда я ещё не знала, что Игорь приезжал не один. Просто пока не знала.
Мы с Павлом женаты шестнадцать лет.
Познакомились на работе. Он — инженер, я — бухгалтер. Сдержанный, немногословный, надёжный — так мне казалось. В первый год он позвал меня на рыбалку. Я поехала, потому что хотела видеть его в его мире, а не только в нашей кухне.
Не понравилось совсем. Но я не сказала.
На следующий год он снова позвал. Я снова поехала. Он был доволен — похлопал по плечу, сказал «молодец, не ноешь». Я восприняла это как похвалу. Странно, да? Взрослая женщина, рада тому, что «не ноет».
Так и повелось. Каждое лето — рыбалка. Иногда с его друзьями, иногда вдвоём. Я научилась насаживать червя, хотя меня воротило. Научилась молчать часами. Научилась не жаловаться на комаров.
Дочь уже смеялась: «Мам, ты прямо заядлая рыбачка». Я смеялась в ответ. Что ещё оставалось.
Павел никогда не звал меня отдельно — в кино, в ресторан, просто погулять. Рыбалка была единственным форматом совместного времени. Я не задавала вопросов. Думала: ну вот оно, его хобби, его способ отдыхать. Буду рядом — значит буду в его жизни.
На базе в сентябре нас было человек восемь. Игорь приехал за день до нас — занял крайний домик, у самой воды. Павел сразу пошёл к нему, я занесла вещи и поставила чайник на общей кухне.
За ужином Игорь рассказывал про местную щуку. Говорил спокойно, с паузами, иногда смотрел в сторону озера, как будто думал о чём-то своём. Жена, пояснил он, не смогла приехать — дела. Я не придала этому значения.
На следующий день с утра все разошлись по берегу.
Я устроилась на мостках с удочкой и книгой — давно поняла, что читать здесь куда честнее, чем притворяться, что слежу за поплавком. Павел был метрах в двадцати. Время от времени переговаривался с Игорем вполголоса. Я не вслушивалась.
К обеду я пошла за хворостом — хотели развести костёр вечером, а сухих веток у домика не осталось. Зашла за деревья, в небольшой перелесок. Там было прохладно и пахло мокрой хвоей.
Голоса я услышала раньше, чем увидела их.
Павел и Игорь стояли у воды, чуть ниже по берегу. Говорили тихо, но в осеннем воздухе звук шёл далеко.
— Слушай, она сама рвалась ехать, — сказал Павел. Я узнала его голос сразу. — Я не просил.
Игорь что-то ответил — я не разобрала.
— Ну вот теперь не откажешься, — продолжил Павел. — Теперь традиция.
Я стояла за деревьями и не двигалась.
— А та, другая? — спросил Игорь.
— В пятницу приеду. Она понимает, как оно.
Я не знала, о ком он говорит. Но что-то внутри — медленно, как будто нехотя — начало складываться.
Хворост я взяла. Вернулась к костровому месту. Развела огонь. Вечером пила чай, кивала, улыбалась.
Павел был доволен. Сказал: хорошая поездка.
Я думала, что, может, ослышалась. Что «та, другая» — это про удочку, про снасть, про что угодно. Люди так делают — находят себе объяснения. Я тоже хотела найти.
Через месяц я увидела фотографию подруги. И всё встало на место.
Женщину звали Светлана. Сорок лет, из Твери. Это я узнала позже — случайно, через общий чат рыболовного клуба, куда Павел добавил меня три года назад, как будто это делало меня причастной.
Она ездила с ним по-настоящему. Любила это. Сидела без книги, молчала сама — не потому что заставляла себя, а потому что ей было хорошо.
Я думала: десять лет. Десять проклятых лет резиновых сапог.
Я дождалась пятницы.
Павел ушёл в семь вечера. Сказал — к Игорю, посмотреть снасти на следующий сезон. Я кивнула. Накрыла на стол. Поела одна.
Потом убрала его тарелку в шкаф. Медленно, аккуратно, как всегда.
В кухне горела лампа над столом — жёлтый абажур, купленный ещё в первую квартиру. Я сто раз хотела поменять на нормальный светильник. Всё руки не доходили.
Где-то за стеной у соседей работал телевизор. Слышался смех — какое-то шоу. Тихий, домашний смех.
Я сидела и смотрела на его чашку. Она стояла на краю стола — с утра не убрал. Синяя, с отколотым ушком. Я три года предлагала выбросить. Он говорил: удобная, рука привыкла.
Рука привыкла.
Я открыла телефон. Нашла тот чат. Пролистала вверх — октябрь, сентябрь, август. Сообщения были редкими, короткими, ни о чём. Но дата последнего сентябрьского — пятница, двадцать третье — совпадала с нашей поездкой на базу.
— Когда приедешь? — написала она.
— В субботу. Как всегда, — ответил он.
Как всегда.
Я закрыла телефон. Положила на стол. Посмотрела на абажур.
Подумала: десять лет назад я поехала на ту первую рыбалку в резиновых сапогах, которые жали. Три часа сидела на холодном берегу. Улыбалась. Хотела быть рядом с ним в его мире.
А он — он просто не просил.
Когда Павел вернулся около одиннадцати, я сидела на той же кухне. Чашку я убрала. Абажур горел.
Он снял куртку, повесил на крючок.
— Спишь ещё? — спросил, не глядя на меня.
— Нет.
— Ну и правильно, — сказал он. — Чай есть?
Я смотрела на него — на его спину, на плечи, на то, как он открывает холодильник. Привычный. Домашний. Чужой.
Я не устроила сцену.
Ни в ту ночь, ни потом. Не плакала, не кричала. Не бросала его чашку об пол, хотя один раз, в три ночи, пока он спал, взяла её с полки и подержала в руках. Потом поставила обратно.
Документы я подала в январе.
Павел сначала не понял. Потом сказал: ты что, серьёзно? Из-за чего вообще? Я не ответила. Не потому что не знала — просто не хотела объяснять. Человек, который десять лет смотрел, как ты надеваешь резиновые сапоги и едешь с ним в пять утра, и при этом говорил приятелю «она сама рвалась, я не просил» — такому человеку не объяснишь.
Он не поймёт. Или поймёт — но это уже ничего не изменит.
Дочь позвонила в феврале. Спрашивала, почему. Я сказала: так лучше для нас обоих. Она помолчала и сказала: «Мам, ты всегда терпела». Да. Терпела.
Сапоги резиновые я выбросила в марте. Просто вынесла к мусорным бакам — без пакета, так, как есть. Стояла минуту, смотрела на них. Ничего особенного не почувствовала.
Наверное, именно это и было ответом.
Сейчас у меня есть пятницы. Просто пятницы — мои. Никуда не надо ехать, ничего не надо притворяться. Я могу сидеть дома с книгой и не чувствовать вины за то, что мне хорошо одной.
Но иногда в сентябре, когда темнеет рано, я вспоминаю то озеро. Лиловое небо над водой. Тишину. И думаю: всё-таки было в этом что-то — не рыбалка, нет. Просто берег. Просто вода. Просто я, которая старалась.
Только он этого не видел.
Она старалась десять лет — или изначально делала ошибку, притворяясь, что любит то, что ненавидит? Что думаете?
