Три года я ездила к ней каждую неделю.
Сначала когда маме стало тяжело ходить. Потом когда она перестала ходить совсем. Потом — в последний год — когда она уже почти не вставала. Я привозила еду, мыла посуду, меняла постельное, сидела рядом. Брат Олег приезжал на Новый год и на день рождения мамы. Один раз в мае — шашлыки пожарить на даче.
Я думала — она это видит. Я думала, это что-то значит.
Нотариус зачитал завещание спокойно. Без предисловий, без пауз. Квартира — мне. Дача — Олегу. Потому что так принято. Потому что дача — это мужская собственность. Так мама сказала нотариусу три года назад, когда оформляла документы.
За три года до смерти. Когда я уже возила ей продукты.
Я не плакала у нотариуса. Я просто смотрела на текст в бумаге и думала про яблони. Мама белила их каждую весну — специальной известью, с кистью на длинной ручке. Говорила: это защита от вредителей. Я помогала ей с детства. Последние два года белила сама.
Они как раз должны были зацвести. В мае.
Но тогда я ещё не знала, что Олег не будет ждать цветения.
Маму хоронили в феврале.
Народу было немного — соседи по даче, две её подруги из прежней жизни, мы с Олегом. Он приехал на день, остался на три. Держался хорошо. Говорил правильные слова. На поминках произнёс тост про то, какой мама была сильной женщиной.
Я слушала и не понимала, про какую маму он говорит. Его мама приезжала к нему в гости с подарками. Моя мама жила у меня в соседней комнате последние полгода — когда совсем уже не могла оставаться одна.
Я возила её на дачу последний раз в сентябре. Она сидела в кресле под яблоней и смотрела, как я грабаю листья. Яблоки в том году уродились мелкие, кислые. Мама сказала: надо было обрезать по весне. Я сказала: в следующем году обрежем. Она промолчала.
После похорон Олег уехал. Позвонил через две недели — спросить про нотариуса. Голос был деловой, без лишнего. Мы договорились на пятницу.
Я ехала туда и думала: может, он откажется от дачи. Может, предложит продать и поделить. Мы всё-таки брат и сестра. Нас двое. Мама ушла, и теперь нас только двое.
После нотариуса мы вышли на улицу. Олег закурил.
Я стояла рядом и ждала, что он что-то скажет. Что-нибудь человеческое. Хоть слово.
— Ну, — сказал он наконец, — всё по-честному вышло.
Я не сразу нашла голос.
— По-честному — это как?
— Тебе квартира, мне дача. Мама так хотела.
Квартира — съёмная «однушка» на окраине, в которой мама жила последние двадцать лет. Рыночная стоимость — от силы треть дачи в Подмосковье. Я всё это знала. Просто не думала, что он будет считать вслух.
— Ты три года к ней не приезжал, — сказала я.
Олег затянулся, посмотрел в сторону.
— Я работал. У меня семья, Кать. Ты одна, тебе проще было.
Я одна. Поэтому проще.
Я думала: сейчас я скажу ему что-нибудь такое, от чего он поймёт. Что-нибудь конкретное — сколько раз, сколько километров, сколько ночей без сна. Я приготовила эти цифры у нотариуса, пока он читал завещание. Сто тридцать семь поездок. Я считала в телефоне.
— Ты понимаешь, что она всё это время жила у меня? — сказала я. — Последние полгода — в моей квартире. Я не спала нормально восемь месяцев.
— Я знаю, — ответил он. — Мама говорила, как ты помогаешь. Мы с Наташей очень ценим.
Вы ценим. Хорошо.
Он бросил окурок. Посмотрел на часы.
— Слушай, я по даче уже разговаривал кое с кем. Риелтор хороший, сейчас рынок неплохой. Думаю, в мае выставим.
В мае.
Я не сразу поняла. Стояла и смотрела на него, и что-то внутри у меня перестраивалось медленно — как когда просыпаешься в чужой комнате и не сразу понимаешь где ты.
— Яблони в мае цветут, — сказала я.
— Что? — он посмотрел на меня, как смотрят на человека, который говорит не по делу.
— Мама каждый год ждала, когда они зацветут. Каждый год.
Олег пожал плечами.
— Ну и что? Кать, это просто деревья. Новые хозяева посмотрят, может, оставят, может, спилят. Это уже не наше.
В мае я всё-таки поехала на дачу.
Не знаю зачем. Просто проснулась утром в субботу и поняла, что не могу не поехать. Взяла машину, поехала.
Яблони цвели.
Я остановилась у калитки и не выходила из машины минуты три. Смотрела через стекло. Белые, розоватые, плотные. Запах был такой, что у меня сразу защипало в носу — не от горя, просто от запаха. Так всегда бывало. Мама говорила: яблоневый цвет — это весна, которая обещает. Я не понимала в детстве, что она имеет в виду. Теперь понимала.
У ворот стояли две машины. Чужие.
Дверь в дом была открыта. Оттуда доносились голоса — мужские, спокойные. Кто-то смеялся. Потом голоса стихли, и один сказал что-то про метраж. Другой ответил.
Я сидела и слушала, как незнакомые люди считают метры в доме, где мама хранила варенье из этих яблок. В подвале до сих пор стояли банки — я видела их в марте, когда приехала забрать кое-какие вещи. Крышки с надписями маминым почерком: «Август. Антоновка. 2022».
Руки лежали на руле. Я не убирала их.
Подумала про то, что надо было три года назад — ещё когда мама была в силах — поговорить с ней. Прямо. Сказать: мама, я здесь, Олег в Москве. Мама, ты видишь разницу? Но я не говорила. Я думала — она сама видит. Я думала — она оценит.
Олег вышел из дома. Не один — с каким-то мужчиной в куртке, они о чём-то разговаривали. Олег улыбался. Потом посмотрел в сторону дороги, увидел мою машину.
Пауза.
Он сделал неопределённый жест рукой — то ли «привет», то ли «ну вот». Отвернулся. Продолжил разговор.
— Мама бы поняла, — сказал он тогда у нотариуса. Это я вспомнила сейчас, некстати. — Тебе это всё равно не нужно, у тебя своя дачи есть.
У меня нет никакой своей дачи. Никогда не было.
Я завела машину.
Домой я ехала долго. Встряла в пробку на въезде в город, стояла почти час. За окном было тепло и солнечно, люди шли по тротуару, кто-то нёс тюльпаны.
Я не плакала. Не то чтобы держалась — просто плакать было не про что. Мама умерла. Дача продана. Брат поступил так, как считал правильным. Мама — тоже так, как считала правильным. Все поступили правильно. Кроме, может быть, меня — я три года делала вид, что правильность не нужно проговаривать вслух.
Варенье в подвале я не забрала. Не успела до того, как Олег передал ключи риелтору. Наверное, новые хозяева выбросят. Или оставят — кто знает. Крышки с маминым почерком.
Я думала об этом почему-то дольше всего. Не про дачу, не про деньги. Про варенье. Про то, что мама закатывала его в августе — каждый год, без пропусков — и подписывала. Как будто кто-то будет читать потом. Как будто это важно.
Наверное, для неё это и было важно. Порядок. Подписать. Оставить.
Олег продал дачу в середине мая. Яблони как раз отцветали.
Он прислал сообщение: «Всё оформили. Если хочешь, могу перевести тебе часть — ну, за помощь маме». Я прочитала и не ответила. Не сразу. Потом написала: «Не нужно».
Не нужно.
Она три года всё видела. Или не видела. Теперь уже не узнать.
А вы бы взяли эти деньги — или тоже отказались?
