Ноябрь нынче выдался стылый. Идешь по улице, а ветер так и норовит под полы куртки забраться, выстудить всё тепло. Под сапогами чавкает подмерзающая грязь, пахнет прелой листвой и горьким печным дымом. Я свою старую сумку с тонометром покрепче к боку прижала и свернула к дому Нины. Калитка у неё покосившаяся, скрипнула протяжно, будто пожаловалась.
В сенях пахло сушеной мятой и старым деревом. Я сапоги об веник вытерла, стукнула два раза и вошла. Нина сидела за кухонным столом. На плите чугунок потихоньку парил, ходики на стене отмеряли секунды. А Нина сидела ровно, положив свои темные, натруженные руки поверх цветастой клеенки. Смотрит в окно, а там только голые ветки яблони качаются.
— Здравствуй, Степановна, — сказала она тихо, не оборачиваясь.
— И тебе не хворать. Давай-ка рукав закатывай, соседка звонила, говорит, ты с утра за сердце держалась.
А я ведь Нину давно знаю. Вся деревня её знает. Жизнь у неё всегда вокруг дочки Оксаны крутилась. Как муж у Нины сгинул по молодости, так она свет клином на девчонке и сошлась. Всё для неё, всё в город, на учебу.
Помню, как она Зорьку со двора уводила. Корова справная была, молока давала — на три семьи хватало. Нина тогда платок пониже на глаза натянула, веревку в кулаке зажала и повела к машине перекупщиков. Соседи шушукались у плетней. Осуждали. Кормилицу со двора свести — дело в деревне немыслимое.
Да только Нина потом еще и пай свой земельный продала. Совсем пустая осталась. Зато Оксана в городе в институт поступила, на платное. Нина всё радовалась: выучится кровиночка, человеком станет, в кабинете сидеть будет, а не в земле ковыряться.
Я достала аппарат, нацепила манжету. Резинка привычно зашипела, накачивая воздух.
— Верхнее сто шестьдесят, Нина. Ты чего удумала?
Она только вздохнула. И тут я увидела в углу, возле печки, сумку. Синяя такая, дорожная, ткань еще блестит от новизны. На замке картонная бирка из сельпо болтается, не оторванная. Я эту сумку неделю назад у нее в руках видела. Нина тогда светилась вся, рассказывала у автолавки, что к Оксане поедет. Дочка диплом получила, жениха нашла, обещала с родителями его познакомить. Нина тогда себе даже платок новый купила, светлый.
— Завтра автобус в город в семь утра, — говорю, откладывая фонендоскоп. — Билет-то купила? Корвалолу накапать тебе в дорогу надо, чтоб в автобусе не растрясло.
Нина посмотрела на сумку. Потом перевела взгляд на свои руки. Пальцы у нее узловатые, кожа загрубевшая, никаким мылом эту землю добела не отмоешь — она за десятилетия под кожу въелась.
— Не поеду я, Степановна, — голос у нее ровный, сухой какой-то.
— Как не поедешь? Ты ж полгода собиралась.
Нина молча потянулась к подоконнику. Взяла телефон — старенький, с потертыми кнопками, но экран большой, дочка отдала когда-то. Понажимала что-то и подвинула по клеенке ко мне.
Мам, ты только не обижайся. Давай твой приезд отложим на весну. У нас завтра Артема родители будут знакомиться. Они люди городские, статусные. А ты в своей куртке старой, и говор у тебя… Неудобно получится перед ними. Скажем пока, что ты болеешь. Я тебе денег переведу потом.
Я прочитала. Буквы на экране светились ярко, резали глаза. В кухне было так тихо, что слышно, как в печи остывают дрова.
Но я ничего не сказала. Не стала ни Оксанку ругать, ни Нину жалеть вслух. Знаете, как оно бывает? Слово неосторожное скажешь — и человек окончательно сломается.
Я встала, подошла к шкафчику, достала чашки. Чайник на плите как раз забулькал. Заварила чаю с той самой сушеной мятой. Поставила перед Ниной кружку.
— Давай, Нина, пей. Остынет.
Она взяла кружку двумя руками, грея ладони. Пар поднимался над столом, скрывая ее лицо.
— И то верно, Степановна, — сказала она после долгого молчания. — Куда мне к статусным. Я вон, щи варить умею, да коров доить. А коров-то и нет больше.
Она встала из-за стола. Подошла к углу, взяла эту новую синюю сумку за ручки. Бирка тихо звякнула о замок. Нина подошла к шкафу, открыла скрипучую дверцу и закинула сумку на самый верх, подальше, с глаз долой. Закрыла дверцу плотно. Вернулась за стол и сделала глоток чая.
Я сидела рядом и смотрела, как ветер за окном гнет голые ветки. В доме было тепло, пахло мятой. А на душе лежал тяжелый, холодный камень.
Смотрю я на этот старый шкаф, когда прохожу мимо Нининого двора, и всё думаю. Стоит там эта синяя сумка, пылится. И пай продан, и Зорьки нет, и руки работой сорваны. Всё отдано, до последней капли. А вы как считаете, дорогие мои? Бывает ли у материнской любви предел, после которого и прощать уже не нужно?
