Сижу я как-то в своём медпункте, корвалол раскладываю по коробочкам. За окном октябрь — серый, ветреный, гоняет по двору мокрые листья. Печка тихонько потрескивает. Хорошо так, спокойно. И вдруг слышу — у лавочки бабы загалдели. Я в окошко гляжу: идёт по улице женщина. Незнакомая. В ярком платке — красном, с белыми цветами, — и с таким видом, будто не в нашу Малиновку приехала, а на выставку какую.
Зинаида её звали. Племянница Митрихи, приехала из города — «пожить пока», как сама говорила. Что там у неё в городе случилось — не знаю, не спрашивала. Только бабы наши быстро всё разузнали. И что мужей у неё было двое, и что ни с одним не ужилась, и что «такая», мол. Деревня — она всё видит, всё помнит. Ничего не прощает.
А Коля Звонарёв — тракторист наш, мужик справный, тридцати четырёх лет, широкий в плечах, с руками такими, что одной ладонью ведро накрыть можно, — Коля на неё посмотрел и, видать, пропал. Сразу. Намертво.
Я это поняла ещё в ноябре, когда он зашёл ко мне давление проверить. Здоровый как бык, давление у него всегда как у космонавта. А тут сидит, рукав закатывает, и сам на меня не смотрит. Молчит. Потом вдруг говорит:
— Степановна, а вот если человек всю жизнь один прожил — это значит, у него характер плохой?
Я говорю: нет, Коль, не значит. Просто не встретил ещё.
Он кивнул. Встал. И ушёл. А я смотрела ему вслед и думала: вот ведь как оно бывает.
Предложение он ей сделал в декабре. Вот прямо так — без долгих разговоров, без ухаживаний особых. Пришёл к ней во двор вечером, Митриха потом всей деревне рассказывала. Встал у крыльца, шапку снял и говорит:
«Зинаида, выходи за меня замуж.» Просто. Без украшений.
Деревня, конечно, ахнула. Ждали, что Зинаида засмеётся. Или откажет. А она — вот чудо-то, милые мои, — помолчала секунду, посмотрела на него своими быстрыми тёмными глазами и говорит: «Ладно».
Просто «ладно». Как будто про магазин договорились.
Коля ей кольцо надел — матери своей, покойной, оно у него на гвоздике над комодом висело много лет. Берёг.
Я потом, когда узнала, немного поплакала. Тихо, сама с собой. Такое кольцо — не каждому.
Зимой они жили. Я их видела иногда в магазине, на улице. Коля ходил с таким лицом — будто выиграл что-то большое и всё ещё не верит. Щи ей варил. Дрова колол по утрам так, что звук на всю улицу. Митриха говорила, крыльцо починил, окна переклеил, половицы перебрал — всё, за что раньше руки не доходили.
А Зинаида… Зинаида тоже была ничего. Не обижала его. Не грубила. Только — как бы это сказать — она там не жила. Вот человек сидит за столом, ест, отвечает, смотрит в окно. А где он на самом деле — неизвестно. Я это однажды увидела, зашла к ним чай выпить. Коля её о чём-то спрашивал, она отвечала — и вдруг засмеялась чему-то своему, внутреннему. Тихо так. И он замолчал. Руки у него на столе лежали, и пальцы — сжались, медленно, — и так и остались.
Но молчал. Ждал чего-то.
В феврале она начала скучать. Я это видела по тому, как она ходила по деревне — слишком быстро, без цели, туда-сюда. Ярким платком повязывалась всё чаще — как будто он ей самой напоминал, что она другая, не отсюда.
А в марте она ушла.
Коля мне потом рассказал — не сразу, через неделю, когда пришёл за успокоительными. Говорит: собрала вещи при нём. Не ночью, не тайком. Днём, при свете. Сложила чемодан, оделась, взяла его за руку и говорит:
— Ты хороший, Коля. Правда. Просто мне скучно тут.
И ушла.
Он стоял у окна и смотрел, как она идёт по раскисшей мартовской дороге. Чемодан катит. Яркий платок на ветру. И — это он мне сам сказал, я слово в слово запомнила — «шла и не оглянулась ни разу».
Не со злобой шла. Просто — уходила. Как уходят из чужого дома.
Он у меня в медпункте тогда просидел долго. Я ему капель накапала, чаю налила. Он чай выпил, поставил кружку и говорит:
— Степановна, она правда не понимала, что ли? Или понимала?
Я помолчала. Потом говорю:
— Коль, я думаю, она не со злом. Просто для неё это было — ну, интересно было. Попробовать. Вот она и попробовала.
Он долго смотрел в окно. Потом встал, шапку взял.
— А кольцо, — говорит, — не взяла. Я ей сказал: возьми. Она говорит: зачем оно мне.
И вышел.
Я потом как-то зашла к нему — повод нашла, давление проверить. Прошла в комнату. Над комодом гвоздик. И кольцо на нём висит. Матери его, старое, потёртое. Висит — и всё.
Коля это заметил, что я смотрю. Ничего не сказал. Только взял чайник, поставил на плиту.
Смотрю я теперь на это кольцо, когда прихожу. Висит оно там, на гвоздике. Маленькое, тихое. Его берегли для настоящего — а настоящим оно так и не стало. Или стало? Коля-то любил по-настоящему. Это уж точно.
А вы как считаете, дорогие мои? Любовь — это то, что двое чувствуют вместе, или достаточно одного, кто любит за двоих?
