— Кто это тебя подвозил? — голос Максима прозвучал ровно, без малейшей паузы в стуке по клавишам ноутбука.
Я специально задержалась в узком коридоре нашей квартиры. Не стала сразу скидывать туфли, позволив каблукам громко, вызывающе цокнуть по ламинату. На моих плечах лежал тяжелый, пропахший чужим дорогим парфюмом и салоном автомобиля мужской пиджак. Пиджак Кирилла, нового руководителя отдела, который после корпоратива настоял на том, чтобы довезти меня до дома. Я могла отказаться. Могла вернуть пиджак еще в машине. Но я накинула его плотнее, словно щит, и шагнула в квартиру, где меня ждал законный муж.
— Коллега. Кирилл, — ответила я. Голос дрогнул, выдав мое волнение, но я тут же выпрямила спину.
Максим сидел за кухонным столом в тренировочных штанах с вытянутыми коленками. Перед ним стояла глубокая тарелка с остывающими пельменями, щедро залитыми майонезом. Он даже не повернул головы в мою сторону. Экран отбрасывал на его лицо холодный синеватый свет. Мы жили в этом ледяном синем свете уже три года. Три года с тех пор, как из нашего брака исчезли спонтанные объятия, долгие разговоры на кухне за полночь и то самое чувство, что ты для человека — центр вселенной. Мы превратились в соседей, которые делят коммуналку и полку в холодильнике.
Я медленно стянула пиджак. Ткань скользнула по рукам. Я ждала, что Максим сейчас встанет. Что сдвинет брови, спросит, почему чужой мужик укутывает его жену в свою одежду. Что в нем проснется хоть что-то, кроме желания дописать код или посмотреть ролик на ютубе.
Тишина на кухне нарушалась только жужжанием вытяжки.
— Понятно, — Максим наконец зацепил вилкой пельмень и отправил в рот. — Чайник горячий, если будешь пить. Я только что скипетил.
Я стояла у порога. В груди всё стянуло так туго, что стало трудно дышать. Я подошла к открытой вешалке и аккуратно, расправляя плечики, повесила чужой пиджак на самый видный крючок, прямо поверх куртки Максима. Потом достала из сумочки телефон и положила его на тумбочку экраном вверх.
Утром пиджак всё ещё висел там. Никто его не сбросил, не скомкал и не швырнул в лицо.
Субботнее утро началось с привычной суеты. Мы собирались на дачу закрывать сезон. Прошлая осень выдалась промозглой, и уже в октябре воздух казался колючим, пропитанным запахом прелых листьев и сырости.
Максим молча таскал пакеты в багажник нашей серой иномарки. Я стояла на крыльце подъезда, кутаясь в шарф. Пиджак Кирилла остался лежать дома на пуфике — я специально переложила его туда перед выходом, чтобы он мозолил глаза. Но Максим лишь перешагнул через него, когда выносил мусор.
— Садись, замерзнешь, — Максим открыл пассажирскую дверь и смахнул с сиденья желтый березовый лист. — И пристегнись сразу. На трассе камеры новые повесили, да и асфальт сегодня скользкий, подморозило ночью.
В этой его будничной заботе было столько непробиваемого спокойствия, что мне захотелось закричать. Он заботился обо мне как о домашнем коте, которого нужно вовремя покормить и не забыть впустить в дом. Но как женщину он меня давно не видел.
По пути мы заехали в «Пятерочку» у трассы. Я брала с полок продукты для ужина с друзьями, которые должны были приехать к нам вечером. Бросила в корзину копченую колбасу, сыр, помидоры. Пока Максим расплачивался на кассе, мой телефон звякнул. Я специально достала его, улыбнулась экрану широкой, неестественной улыбкой и быстро застучала пальцами по клавиатуре. Это был спам от магазина косметики, но я старательно делала вид, что веду тайную переписку.
Максим складывал пакеты. Он покосился на меня, потом на телефон, вздохнул и пошел к выходу. Ни единого вопроса.
Это был уже четвертый раз, когда я пыталась пробить его броню. Четыре жалких попытки заставить его ревновать. В марте я заказала сама себе огромный букет тюльпанов в офис и принесла домой. Он сказал: «Красивые, поставь в воду, чтобы не завяли». Летом я «случайно» оставила открытой вкладку с мужскими часами на его ноутбуке. Он просто закрыл браузер. Потом были долгие задержки после работы — я сидела в кафе одна, ковыряя остывший кофе, и возвращалась за полночь. Он спал.
Мы ехали по трассе, и я смотрела в боковое стекло на мелькающие голые деревья. Я боялась признаться себе в самом страшном. Боялась, что если этот мыльный пузырь лопнет, мне придется признать: годы ушли в пустоту. Мне тридцать пять. Если я уйду сейчас, то стану той самой «разведенкой», о которых с жалостью шепчутся родственники. И придется делить дачу, в которую я вложила шестьсот тысяч рублей из своих личных накоплений — все отложенные на новую машину деньги ушли на утепление крыши и обшивку веранды сайдингом, пока Максим занимался проводкой. Мы строили это гнездо вместе. Я не могла просто так взять и отказаться от всего этого из-за того, что муж перестал смотреть на меня с восхищением.
Навигатор монотонно предупредил о камере. Максим сбросил скорость. Я отвернулась к окну и прикрыла глаза.
Вечером на даче собралась наша привычная компания. Аня с Сергеем, соседи по участку, и еще пара общих друзей. В доме пахло дровами, жареным мясом и крепким чаем.
Сергей, балагур и любитель внимания, травил байки за столом. Аня смеялась, резала зелень. Максим сидел в углу дивана с кружкой пива, периодически вставляя короткие ремарки.
Я налила себе вина. И решила, что если он не реагирует на намеки, то я пойду в лобовую атаку. Я пересела ближе к Сергею. Когда он рассказывал очередную историю, я смеялась громче всех, откидывая волосы назад. Я касалась его плеча, наклонялась слишком близко, заглядывая в глаза. Аня сначала улыбалась, потом ее улыбка стала натянутой, она начала переглядываться с остальными.
Я чувствовала себя глупо. Ладони потели. Сердце колотилось где-то в горле. Но я продолжала этот спектакль, искоса поглядывая на Максима.
Максим поставил кружку на стол. Встал.
— Пойду наверх, телефон на зарядку поставлю, — бросил он в пространство и вышел из комнаты.
Он даже не хлопнул дверью. Просто ушел. Я замерла, сжимая в руке ножку бокала. Сергей неловко кашлянул и отодвинулся. В комнате повисла тяжелая, вязкая тишина.
— Даш, ты чего? — тихо спросила Аня, протирая и без того чистую столешницу.
Я не ответила. Поставила бокал, встала и пошла к лестнице на второй этаж. Мне нужно было увидеть его глаза. Заставить его злиться. Я хотела скандала, крика, битой посуды — чего угодно, лишь бы почувствовать, что между нами еще осталась живая ткань, а не это бесконечное болото равнодушия.
Я тихо поднималась по деревянным ступеням. Наверху горел тусклый свет. Дверь в нашу спальню была приоткрыта. Я уже хотела толкнуть ее, когда услышала голос Максима. Он говорил по телефону. Не громко, не срываясь. Абсолютно спокойно.
— Да нет, Дим, всё нормально у нас… Да я тебя умоляю, какая ревность? — Максим усмехнулся. — Это просто жалко выглядит. Сидит взрослая баба, тридцать пять лет, и вешается на чужого мужика у всех на глазах, чтобы я отреагировал. Как в седьмом классе, честное слово. Мне не обидно. Мне за нее стыдно перед ребятами. Клоунада какая-то. Устал я от этого детского сада.
Я остановилась. Рука, тянущаяся к дверной ручке, застыла в воздухе. Слова били наотмашь, точно пощечины, но в них не было ненависти. В них было презрение взрослого к неразумному ребенку. И в эту секунду я вдруг поняла: а ведь он прав. Я действительно веду себя как дура. Я пытаюсь выбить из него эмоции дешевыми трюками, потому что у меня не хватает смелости сесть и поговорить прямо. Или признать, что любви больше нет.
Я медленно опустила руку. Подошла к небольшому стеллажу на площадке второго этажа, где лежали старые журналы и всякая мелочь. Взяла стопку пыльных садовых каталогов и зачем-то начала выравнивать их по краю полки. Идеально ровно. Миллиметр к миллиметру. Я сдвигала их дрожащими пальцами, пока не услышала, как скрипнула половица в спальне.
Я вошла в комнату. Максим сидел на краю кровати, телефон лежал рядом на покрывале. Он поднял на меня глаза. В них не было испуга или вины за то, что я могла подслушать.
В комнате пахло тлеющей спиралью от комаров — едкий, химический дымок тянулся от подоконника, смешиваясь с запахом его хвойного геля для душа, который въелся во фланелевую рубашку. Снизу, сквозь щели в полу, доносилось утробное гудение старого холодильника «Бирюса». Он всегда дребезжал, когда включался компрессор.
Я смотрела на окно. Между рамами лежала высохшая, мертвая оса. Она лежала там, наверное, с августа, свернувшись в желто-черный комочек. Мои босые ступни замерзли на шершавых, не покрытых лаком досках. Дерево холодило кожу, оттягивая тепло от тела. Я провела ногтем по косяку двери, подцепив старую, шелушащуюся краску. Кусочек откололся и упал на пол.
В голове билась одна совершенно пустая мысль: «Надо было всё-таки выключить духовку перед тем, как подняться. Мясо пересушится».
— Ты всё слышала? — спросил он, глядя на то, как я ковыряю косяк.
— Да, — мой голос прозвучал сухо, будто не мой.
— И что скажешь? Я перевела взгляд с мертвой осы на него. Он сидел сгорбившись, уставший мужчина, с которым я прожила восемь лет. Человек, который чинил здесь проводку, возил меня в больницу с аппендицитом, но который больше не хотел быть моим мужчиной.
— Ничего, — ответила я.
— Хватит позориться, Даш, — сказал он тихо. — Давай мы просто закончим этот цирк. Завтра вернемся в город, и ты соберешь вещи.
Он даже не повысил голос.
В его тоне была только бесконечная усталость. Никакого надрыва. Просто констатация факта.
Через две недели я сняла однокомнатную хрущевку на окраине города за сорок пять тысяч в месяц. Без лифта. С узкой кухней и старыми чугунными батареями. Максим перевел мне половину стоимости тех строительных материалов, чеки от которых я смогла найти, и помог перевезти коробки с вещами. Мы подали заявление через МФЦ. Без скандалов, без слез. Очередь к окошку двигалась быстро.
Первое время в новой квартире было оглушительно тихо. Я просыпалась по привычке рано, готовила кофе на одну чашку и долго смотрела в окно на серые многоэтажки. Мне не с кем было спорить. Некого было провоцировать. Не нужно было надевать чужие пиджаки или смеяться чужим шуткам, чтобы заслужить взгляд.
Я потеряла налаженный быт, дачу, в которую вложила душу, и статус замужней женщины. Потеряла человека, который всё еще был мне не чужим. Но вместе с этим исчезла и липкая, разъедающая необходимость постоянно доказывать свою нужность.
Вечером я разбирала последнюю коробку с зимними вещами. На самом дне лежал мой телефон, запасной кабель и тот самый яркий свитер, который я купила в прошлом году специально для поездки на базу отдыха. Купила, чтобы он заметил.
Три раза я брала телефон в руки, чтобы открыть наш с Максимом чат. Три раза смотрела на его аватарку — фотографию с той самой дачи. На четвертый — смахнула переписку влево и нажала «удалить».
Потом я поняла: я злилась не на Максима. Я злилась на себя — за то, что восемь лет пыталась выпросить любовь, как милостыню.
