Мама умерла в четверг, в начале апреля.
Я сидела рядом, держала её руку. Рука была лёгкая, почти невесомая — не та, которую я помню с детства. Та была тёплой и твёрдой. Эта — уже нет.
Я позвонила Ольге через час. Та прилетела на следующий день.
Вошла в квартиру, огляделась — как будто впервые. Наверное, так и было. Ольга не была здесь два года. Или три. Я уже не считала.
— Мамочка, — сказала она и заплакала.
Громко. По-настоящему. Я смотрела на неё и думала: она и правда горюет. Это не притворство. Просто она горюет по маме, которую я знала лучше неё. По маме, которую она навещала по праздникам.
Восемь лет прошло с того дня, как мама упала в ванной и сломала шейку бедра. Восемь лет я жила в двух квартирах сразу — в своей и в её. Восемь лет памперсов, уколов, ночных звонков участковому терапевту, отпусков за свой счёт, которые брала не для отдыха.
Ольга звонила по праздникам. На Новый год, на мамин день рождения, иногда на Пасху. Говорила: работа, дети, ты же понимаешь. Я понимала.
Мама не жаловалась на Ольгу. Никогда. Радовалась, когда та звонила: Оленька позвонила, голосок у неё хороший. Я кивала и шла греть ужин.
Я говорила себе: делаю это не ради завещания. Это мама. Это долг. Это просто правильно.
Иногда по ночам, когда мама спала, а я сидела на кухне с холодным чаем, думала: она же видит. Она же понимает, кто рядом.
Видела. Понимала.
Поровну.
Те восемь лет я помню не как одно большое — помню кусками. Отдельными днями.
Помню февраль 2019-го. Мама тогда перестала вставать сама. Я приехала утром, открыла дверь своим ключом — она лежала на полу у кровати. Тихо, не кричала. Говорит: не хотела тебя будить.
Я позвонила Ольге. Та сказала: господи, как хорошо что ты рядом. И больше ничего.
Помню лето 2021-го. Я взяла отпуск за свой счёт — в третий раз за четыре года. Коллеги смотрели странно. Начальница сказала осторожно: Наташ, ты бы что-то решала. Что решала — непонятно. Маму в дом престарелых? Нет. Это я не могла.
Помню, как Ольга приезжала на мамин семидесятый день рождения. Привезла торт, цветы, духи французские. Мама была счастлива. Три дня потом вспоминала: Оля такие духи привезла, дорогие наверное. Я тогда купила маме новый матрас ортопедический — восемь тысяч. Мама не вспоминала.
Я не обижалась. Говорила себе: не обижаюсь.
Может, я сама виновата — не умела говорить маме о том, как устала. Ольга умела звонить легко, весело, с новостями. А я приходила с сумками из Пятёрочки и молча мыла посуду. Может, мама думала: Наташа справляется, Наташе не нужно.
Последний год был самым тяжёлым. Мама почти не говорила. Я сидела рядом, держала руку, читала вслух — она любила в молодости Паустовского. Слушала или нет — не знаю. Надеялась, что слышит.
Поминки были в маминой квартире.
Соседки пришли все — Зинаида Павловна, Нина с третьего этажа, Раиса Михайловна, которая жила напротив и которую я видела чаще, чем собственную сестру. Это они звонили мне ночью, когда маме было плохо. Это они открывали дверь, если я задерживалась на работе. Восемь лет они знали мой номер наизусть.
Я накрывала на стол. Нарезала, раскладывала, следила чтобы у всех было налито.
Ольга сидела рядом с Зинаидой Павловной. Рассказывала — я слышала краем уха — как звонила маме, как мама всегда была рада её голосу. Голос у Ольги был тихий, печальный, очень убедительный.
— Она так нас любила, — говорила Ольга. — Обеих. Одинаково.
Зинаида Павловна кивала.
Я поставила на стол тарелку с холодцом и отошла на кухню. Встала у окна. Во дворе бегала чья-то собака — рыжая, весёлая. Апрель был холодный, но она не замечала.
Через минуту из комнаты донёсся Ольгин голос — уже к другой соседке:
— Мама так хотела нас объединить. Она всегда говорила: вы обе мои дочери.
Я не вышла.
Стояла у окна и смотрела на рыжую собаку.
Зинаида Павловна потом зашла на кухню — налить воды. Посмотрела на меня. Ничего не сказала. Просто погладила по плечу — один раз, молча. Она приходила ко мне в феврале 2019-го. Помогала поднимать маму с пола.
Я думала: скажи что-нибудь. Скажи Ольге — ты приезжала восемь раз за восемь лет. Восемь раз. Я считала.
Не сказала.
Борщ на плите остывал. Я его сварила с утра. Мамин рецепт — со свёклой запечённой, с фасолью.
Ольга борщ не ела. Сказала: на диете.
Мама бы засмеялась.
Я вымыла кастрюлю. Потом тарелки. Потом снова кастрюлю — просто чтобы держать руки занятыми.
Ольга уехала в десять вечера. Обняла меня у двери:
— Ты молодец, — сказала она. — Ты всегда была сильная.
Я улыбнулась.
Молодец. Восемь лет. Молодец.
Дверь закрылась. Я осталась в маминой квартире одна. Первый раз за восемь лет здесь была тишина, и она не означала, что всё хорошо.
Нотариус принял нас через три дня.
Офис был на первом этаже жилого дома — обычная дверь, табличка, фикус в углу. Пахло бумагой и немного кофе. Нотариус — молодой мужчина, усталый, — разложил документы и начал читать.
Ольга сидела справа от меня. Она надела чёрное платье. Я надела то же, в чём была на похоронах — не успела переодеться, приехала прямо с работы.
Я смотрела на фикус. Один лист был пожелтевший, загнутый. Его давно нужно было оборвать.
Нотариус читал ровно, без интонации. Квартира. Дача. Сбережения. Личные вещи.
Всё пополам.
Я услышала — и не сразу поняла.
Потом поняла.
Фикус стоял у окна. За окном шёл трамвай — дребезжал привычно, как всегда дребезжат старые трамваи. Кто-то на улице разговаривал по телефону. Обычный день. Апрель.
— Это воля вашей мамы, — сказал нотариус и посмотрел на нас поочерёдно.
Ольга кивнула. Серьёзно, с достоинством.
Я смотрела на пожелтевший лист фикуса.
Думала о том, что памперсы стоили четыреста рублей за упаковку. Что я покупала три упаковки в месяц. Восемь лет. Считать не стала — не потому что не умею, а потому что если начну считать, не остановлюсь.
Думала: мама знала. Она видела. Она каждый день видела, кто рядом.
И всё равно — поровну.
Может, она думала, что это правильно. Что обе дочери — одинаково её. Что любовь не делится пропорционально часам.
Может, она была права.
Но восемь лет — это восемь лет.
Нотариус что-то спросил. Я не расслышала.
— Наташ? — тихо позвала Ольга.
— Да, — сказала я. — Всё поняла.
Встала. Подписала. Забрала свой экземпляр документов.
На столе у нотариуса стояла маленькая фотография в рамке — чья-то семья, дети. Я смотрела на неё секунду. Потом отвела глаза.
Ольга догнала меня у подъезда.
— Ты не обиделась? — спросила она. По-настоящему спросила, не для вида. Она всегда была искренней — это правда. — Это была мамина воля. Я не просила.
— Знаю, — сказала я.
— Ты же понимаешь, она любила нас обеих.
Я посмотрела на неё. На сестру, которая прилетела на похороны и красиво плакала. Которая говорила соседке: мама так хотела нас объединить. Которая была на диете и не ела мой борщ.
Которая не знала, что у мамы в последний год болела спина по ночам и она боялась говорить мне об этом, чтобы я не расстраивалась. Об этом мне сказала Зинаида Павловна — уже после.
— Знаю, — повторила я.
Больше не сказала ничего.
Ольга обняла меня у машины. Она уезжала на следующий день. Сказала: созвонимся, надо решить с дачей.
Я кивнула.
Шла домой пешком. Апрель был холодный, но я не застегнула куртку. Шла мимо маминого дома — не остановилась, только посмотрела на окна третьего этажа. Там теперь темно.
Восемь лет я шла в эти окна — с сумками, с лекарствами, с пирогами по воскресеньям, потому что мама любила пироги, а сама уже не могла.
Мамочка.
Дома я достала с антресолей коробку. В ней было то, что я забрала из маминой квартиры, — немного: несколько фотографий, старая брошь, записная книжка с телефонами. В книжке — мой номер, записанный маминым почерком: Наташенька, домашний.
Мобильные у мамы не водились — так и не научилась. Звонила на домашний. Я снимала трубку — всегда.
Я взяла фотографию. Мама молодая, лет тридцати пяти. Смеётся. Я её почти не помню такой — я её помню уже немолодой, потом больной, потом совсем тихой.
Прижала к себе. Постояла.
Правильно ли поступила мама — не знаю. Наверное, она правда думала, что так честно. Что любовь не считают по часам.
Может, и не считают.
Но я буду помнить. Не из злости — просто буду знать. Что восемь лет я была рядом. Что держала её руку. Что читала ей Паустовского вслух.
Это моё. Это у меня никто не заберёт.
Прощай, мамочка.
А вы как думаете — мама поступила справедливо? Или любовь к детям и справедливость между ними — это разные вещи?
