Тетрадь я взяла с собой. Не специально — просто схватила с полки вместе с остальным. Положила в сумку, застегнула молнию. Уходила быстро, пока он был на работе.
Она лежала там три дня. Потом я достала её и открыла на последней странице.
Стихотворение было о нём. Написано за месяц до того, как я решила уйти. Я помнила ту ночь — сидела за столом в половине второго, он спал, а я писала. Долго. Несколько раз переделывала первую строфу. Хотела написать точно.
Восемь лет он не читал ни одного.
Не потому что запрещал. Не потому что был против. Просто каждый раз говорил одно и то же:
— Аня, это же личное. Зачем мне лезть?
Я кивала. Соглашалась. Убирала тетрадь в ящик стола.
Мне казалось — это деликатность. Уважение к моему пространству. Я убеждала себя в этом долго. Слишком долго.
А потом поняла: он просто не хотел знать, что внутри.
Мы познакомились в библиотеке. Ему было тридцать пять, мне — тридцать два. Он взял с полки Бродского, я потянулась за той же книгой.
— Ты тоже его читаешь? — спросил он.
— Читаю.
Он улыбнулся. Я решила, что это знак.
Роман был умным, ироничным, хорошо одетым. Работал в строительной компании, занимался сметами. Говорил о деньгах спокойно, о людях — с юмором, о литературе — редко, но точно.
Я думала, что нашла человека, который понимает.
Свадьба была скромной. Сняли небольшой зал в кафе на Таганке. Гостей человек двадцать. Роман сказал, что не любит шумных праздников. Я согласилась.
Стихи я писала всегда — с четырнадцати лет. В школе прятала тетради под матрасом. В институте — в ящике стола. Потом просто привыкла, что это моё. Никому не показывала. Кроме мамы — один раз, в двадцать лет. Она сказала: «Пиши, только людям не показывай». Я поняла её по-своему.
Роману я показала в первый год — сама. Положила тетрадь перед ним вечером. Он взял. Подержал. Вернул.
— Аня, это же твоё личное. Зачем мне туда лезть?
Я убрала тетрадь. И больше не предлагала.
Шли годы. Я писала по ночам — когда он уже спал. Садилась за стол на кухне, заваривала чай, открывала тетрадь.
Он никогда не спрашивал, что я пишу.
Однажды я намекнула:
— Роман, ты никогда не интересуешься…
— Чем?
— Ну, моими… Тетрадями.
Он поднял взгляд от телефона.
— Так это же личное, Аня. Я не лезу из уважения.
— Может, я хочу чтобы ты полез?
Он засмеялся. Не зло — просто удивлённо.
— Ну так дай почитать.
— Нет, не так.
Он пожал плечами и вернулся к телефону.
Я сидела напротив и понимала, что объяснить это невозможно. Что хочу не разрешения — хочу чтобы он сам захотел. Попросил. Заинтересовался. Хоть раз спросил: «О чём ты пишешь?»
Но он не спрашивал.
На восьмой год я позвала подругу Марину на кофе. Мы сидели в Шоколаднице у метро Новокузнецкая, я рассказывала что-то — не о стихах, просто о том, что устала. Марина слушала, кивала.
— Он хоть читал когда-нибудь твои стихи? — спросила она.
— Нет.
— Ты предлагала?
— Один раз. В начале.
Марина помолчала.
— А может, ему правда всё равно?
Это не было обвинением. Просто вопрос. Но я ехала домой в метро и не могла перестать о нём думать.
Вечером достала тетрадь. Открыла первую страницу.
Восемь лет. Сорок шесть стихотворений. Он не читал ни одного.
Я не злилась. Просто вдруг увидела это со стороны — как будто смотрела на чужую жизнь. Женщина пишет. Мужчина рядом. Они вместе. Но каждую ночь, когда она открывает тетрадь — она одна.
Всегда одна.
Уходила я в среду. Он был на работе. Собирала вещи без суеты — аккуратно, по списку. Одежда, документы, ноутбук, книги.
Тетрадь схватила машинально.
Такси ждало во дворе. Водитель смотрел в телефон. На улице было серо, накрапывал мелкий дождь — не настоящий, просто сырость.
Я несла сумки и думала ни о чём.
Потом позвонила маме, сказала — всё нормально. Мама не спрашивала подробностей. Она умеет молчать в нужный момент.
Прошло три дня.
Я сидела в съёмной комнате на Войковской, пила растворимый кофе из кружки без ручки — хозяйка оставила. За окном шумела улица. Батарея грела через раз.
Достала тетрадь.
Открыла последнюю страницу.
Стихотворение было написано в ноябре, месяц назад. Я помнила ту ночь — Роман лёг рано, что-то говорил про усталость. А я сидела за кухонным столом. Лампа над столом гудела — давно надо было поменять лампочку, всё руки не доходили. Пахло остывшим ужином.
Я писала долго. Три черновика выбросила в мусор.
В стихотворении не было его имени. Но это было о нём — о том, каково любить человека, который никогда не спрашивает что у тебя внутри. Не потому что жестокий. А потому что просто не думает об этом.
Это было страшнее.
Я перечитала. Закрыла тетрадь.
Телефон завибрировал. Роман.
Я смотрела на экран. Имя мигало. Раз. Второй. Третий.
Не взяла.
Потом пришло сообщение: «Аня, я нашёл ещё одну тетрадь. На полке за книгами. Прочитал. Позвони».
Я убрала телефон в карман.
Позже Марина рассказала — она случайно слышала, как Роман говорил с общим знакомым Серёжей. Они стояли у подъезда, она проходила мимо.
— Я думал, она просто так пишет, не всерьёз, — говорил Роман. — Оказывается, всерьёз.
Серёжа спросил:
— Ты читал хоть раз?
Роман не ответил.
Марина не остановилась. Прошла мимо.
Он звонил ещё три раза. Я не брала.
Написал: «Аня, я не знал. Понимаешь? Я правда не знал».
Я прочитала. Отложила телефон. Встала. Пошла на кухню, поставила чайник.
Пока он грелся — смотрела в окно. Двор, машины, голые деревья. Обычный декабрь.
Он не знал. Это правда. Я в это верю.
Но ведь мог спросить. Хоть раз. За восемь лет — хоть один раз спросить: «О чём ты пишешь, Аня? Покажи».
Не спросил.
Я заварила чай. Достала тетрадь. Открыла чистую страницу.
Новое стихотворение я написала за один вечер. Без черновиков. Первое за много лет — легко.
Оно было не о нём.
Она поступила правильно или всё-таки ушла слишком рано — не сказав ему прямо, что ей нужно?
