Я купил цветы впервые за три года.
Не помню уже — к чему. Просто шёл мимо ларька у метро, увидел белые хризантемы, и что-то
щёлкнуло. Купил. Пошёл к её офису. Хотел сюрприз.
Двадцать лет я встречал Татьяну с работы. Сначала каждый день, потом реже, потом совсем
перестал — машина, пробки, усталость. Жизнь вошла в колею. Ничего плохого — просто колея.
Думал, она понимает.
Сегодня вышел пораньше. Встал у входа. Цветы за спиной — как в кино.
Она вышла в начале седьмого. Рядом с ней был мужчина.
Я не знал его. Высокий, в тёмном пальто. Лет сорока восьми, может чуть старше. Они шли
рядом — не близко, не касались. Он что-то говорил. Она слушала.
А потом засмеялась.
Я стоял за припаркованной машиной — случайно, просто там было место. Она меня не видела.
Я смотрел на этот смех. Запоминал.
Так она смеялась когда-то только со мной. Голова чуть назад. Рукой — к лицу.
Я не видел этого смеха уже сколько лет. Я даже не знал, что соскучился.
Оказывается — знал.
Они попрощались у выхода со двора.
Мужчина что-то сказал — последнее. Она кивнула. Не обнялись. Он пошёл в одну сторону,
она — в метро. Обычное прощание коллег. Ничего такого.
Я смотрел ей вслед ещё с минуту.
Цветы были в левой руке. Хризантемы — белые, плотные, она всегда любила такие.
Я опустил руку. Постоял. Развернулся.
Пошёл к машине.
На светофоре достал телефон — хотел позвонить. Посмотрел на экран. Убрал.
Что я скажу? «Ты где?» Она скажет: «Еду домой». И это будет правдой.
Она едет домой. Она всегда едет домой. Это же ничего не значит.
Значит это что-нибудь или нет — я не знал.
Вот в чём штука. Я видел смех. Я не видел ничего другого. Не целовались, не держались
за руки. Просто шли. Просто смеялась. Двое коллег после работы.
Я проехал мимо Пятёрочки, где обычно брал молоко.
Не остановился.
Дома я поставил цветы в вазу.
Налил воды. Срезал концы стеблей — она всегда говорила, что так дольше стоят.
Поставил на стол в кухне. Отошёл. Посмотрел.
Белые хризантемы на нашем обычном столе. Под обычной лампой.
Я сел на табуретку и смотрел на них минут десять. Или двадцать. Не знаю.
За окном темнело. В соседнем дворе кто-то выгуливал собаку, кричал: «Буся, ко мне!»
Буся не шла.
Я думал: может, ничего нет. Может, я стою за машиной с цветами, как дурак, и придумываю.
Может, это просто коллега. Люди смеются с коллегами. Это нормально.
Но я не мог вспомнить — когда последний раз она вот так смеялась со мной.
Не дежурно. Не устало. Вот так — голова назад, рукой к лицу.
Я старался вспомнить. Не вспомнил.
Таня пришла в половину восьмого.
Ключи в замке. Шаги в прихожей. Я не встал.
— Привет, — сказала она, заходя на кухню. — Ты рано.
— Да, — ответил я.
Она увидела цветы. Остановилась.
— Откуда?
— Купил. Просто так.
Она смотрела на хризантемы. Потом на меня. Что-то в её лице — не прочитал что.
Усталость? Удивление? Что-то ещё?
— Красивые, — сказала она тихо. — Белые. Ты помнишь.
Я помнил. Двадцать лет помнил.
Она подошла и обняла меня.
Я сидел на табуретке. Она стояла, обхватив меня руками — голова у моего плеча.
Тепло. Привычно. Как всегда.
Я не поднял руки.
Она, наверное, не заметила. Или заметила — и не сказала. Я не знаю.
Она держала меня ещё секунду. Потом отошла. Стала снимать пальто.
— Ты поел?
— Нет.
— Сейчас сделаю что-нибудь, — сказала она. — Яйца есть?
— Есть.
Она открыла холодильник. Достала яйца, сыр, какую-то зелень. Зажгла плиту.
Я смотрел на её спину. На руки. На то, как она режет зелень — быстро, привычно.
Сколько раз я видел это. Тысячи.
Я думал: она не знает, что я был там. Стоял за машиной с цветами. Видел.
Она думает, что я просто купил цветы. Просто так. Добрый жест.
И, может быть, она права. Может быть, именно так это и есть.
Но тогда почему я не поднял руки, когда она обняла меня.
Ночью я не спал.
Татьяна дышала рядом — ровно, глубоко. Спала. Я лежал и смотрел в потолок.
Из кухни тянуло хризантемами. Запах плотный, чуть горьковатый.
Она поставила их ближе к окну — «там светлее».
Холодильник гудел. Где-то далеко — машина, ещё одна. Ночь.
Я думал про Вадима.
Я нашёл его в её контактах телефона — не рылся, просто она оставила телефон на столе,
экран не погас. Вадим. Просто имя. Рядом — одно сообщение, последнее:
Спасибо за сегодня. Хорошо поговорили.
Я читал эту строчку. Хорошо поговорили.
Три слова. Просто три слова.
«Хорошо поговорили» — это ничего. Это коллеги. Это нормально.
Но я помнил её смех. Голова назад. Рукой к лицу.
Я лежал и думал: может, я сам виноват. Не в том, что она смеётся с кем-то другим.
В том, что перестал давать ей повод смеяться так со мной.
Двадцать лет. Колея. Молоко из Пятёрочки. «Ты поел?» — «Нет.»
Мы разговариваем словами, которые ничего не стоят, потому что всё давно понятно.
Или нам казалось, что понятно.
Я повернулся на бок. Посмотрел на неё.
Сорок семь лет. Я знаю её лицо наизусть. Каждую линию.
Она постарела — мы оба постарели. Это нормально.
Но когда-то я смотрел на это лицо и не мог надышаться.
Когда это прошло?
Я не знал. Я не заметил.
Она что-то сделала во сне — повернулась, потянулась. Рука нашла моё плечо.
Привычно. Автоматически. Как всегда.
Я не убрал плечо.
Лежал и думал: утром встанем. Она сварит кофе. Я выпью. Скажу «спасибо».
Она скажет «пожалуйста». Я уеду на работу. Она уедет на работу.
И всё это будет нашей жизнью.
Хризантемы стоят на кухне. Белые.
Я купил их для сюрприза. Не получилось.
Утром я встал раньше неё.
Смотрел на цветы. Налил воды в чайник. Стоял у окна — двор, скамейка, голые деревья.
Апрель, а холодно ещё.
Таня вышла на кухню в семь. Волосы ещё не убраны. В старом халате.
Я видел её такой тысячи раз.
— Ты чего так рано? — спросила она.
— Не спалось.
Она посмотрела на меня. Чуть дольше, чем обычно.
— Всё нормально?
— Да, — сказал я. — Всё нормально.
Она кивнула. Включила чайник. Достала кружки.
Я смотрел на её руки. Знакомые. Свои.
Я так и не сказал ей. Ни про Вадима. Ни про смех. Ни про то, что стоял за машиной
с цветами и не подошёл.
Не знаю — правильно ли. Может, надо было сказать сразу.
Может, надо было подойти тогда — у офиса — и просто взять её за руку.
Как раньше.
Но я не подошёл. Я спрятал цветы за спину и ушёл.
И ночью не сказал ничего. И утром — тоже.
Она поставила передо мной кружку. Села напротив. Обхватила свою кружку двумя руками —
как всегда грела пальцы.
Мы молчали. Это было наше обычное утреннее молчание. Двадцать лет.
Но сегодня я смотрел на неё и думал: я не знаю, что у неё внутри.
Думал, что знаю — за двадцать лет. Оказывается — нет.
И она, наверное, не знает, что у меня внутри.
Мы сидели с кружками напротив друг друга. Тихо.
Хризантемы стояли между нами. Белые. Она сказала — красивые.
Я купил их для сюрприза. Не получилось.
Прощай, Таня.
Нет — не прощай. Просто: здравствуй. Снова.
Я ещё не знаю, что дальше.
А вы бы сказали — или промолчали? И есть ли разница, если ничего не было — но что-то всё равно изменилось?
