— Я отнесла эту твою белую коробку с проводами Вадику, — сказала Елена, тщательно вытирая руки вафельным полотенцем. — Ему нужнее, а ты уже взрослый лоб.
Я замер в дверях кухни, так и не сняв кроссовки. В нос ударил густой, тяжелый запах жареных котлет — Елена всегда лепила их по четвергам, ровно к моему приходу с работы. Я посмотрел мимо неё, вглубь гостиной. Моя приставка, тяжелая белоснежная консоль, которую я купил с первой крупной премии за восемьдесят пять тысяч рублей, исчезла. На тумбе под телевизором остался только чистый прямоугольник среди тонкого слоя майской пыли. Я терпел её порядки ровно пять лет, с того самого дня, как отец привел её в нашу квартиру.
— В смысле отнесла? — спросил я. Мой голос прозвучал глухо, словно из соседней комнаты. Я шагнул через порог, чувствуя, как подошва кроссовка скрипнула по линолеуму.
— В прямом, Максим, — она отвернулась к раковине и пустила воду, начав споласкивать сковородку. — У племянника день рождения завтра. А ты работаешь сутками, тебе играть некогда. Да и смешно в двадцать восемь лет в игрушки пялиться. Вадик ребенок, пусть порадуется.
Она говорила это так обыденно, методично счищая нагар губкой, словно выбросила пустую картонку из-под молока. Мою вещь. Купленную на мои деньги. Вещь, ради которой я месяц брал дополнительные смены в техподдержке, недосыпая по выходным.
— Это моя приставка, — я подошел ближе к столу. Пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони. — Ты не имела права её трогать.
— Ой, только не делай трагедию, — Елена выключила воду и посмотрела на меня снисходительно, как на неразумного школьника. — Ты живешь в нашем доме. Я тут убираюсь, я стираю, я готовлю. Эта дура белая только место занимала и пыль собирала. Отцу твоему тоже не нравилось, что ты как подросток в экран лупишься. Садитесь ужинать, отец сейчас из гаража придет.
Она поставила на стол глубокую тарелку с горячими котлетами. Пар поднимался к потолку, смешиваясь с теплым весенним воздухом из приоткрытой форточки.
Я молча развернулся и ушел в свою комнату. На рабочем столе остался лежать синий гарантийный талон от приставки. Я аккуратно убрал его в верхний ящик.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
На следующий день я спустился вниз, к подъезду. Старый лифт нашей девятиэтажки привычно лязгнул тросами на пятом этаже, остановился, подумал секунду и поехал дальше. Я вышел на улицу. Теплый майский ветер ударил в лицо, неся с собой запах цветущей сирени и сырой земли после недавнего дождя.
Я дошел до «Пятёрочки» на углу. Купил бутылку холодной воды без газа, расплатился на кассе самообслуживания и сел на деревянную скамейку возле магазина. Холодный пластик бутылки приятно холодил ладонь.
Это был уже третий раз. Сначала, три года назад, она молча вынесла на помойку мой старый скейтборд — «он грязный и колеса пачкают балкон». Прошлой осенью исчезла стопка комиксов, которые я собирал с первого курса института — «макулатура, я отдала соседке на растопку дачи». И вот теперь приставка. Каждый раз она находила этому практичное, железобетонное оправдание. Каждый раз отец опускал глаза и говорил: «Сынок, ну не ругайся с Леной, у меня давление, ты же знаешь. Она порядок наводит».
Вечером, когда я вернулся домой, Елена перехватила меня в коридоре. Она стояла в своем домашнем велюровом костюме, держав в руках стопку моего свежевыглаженного белья.
— Максим, ну ты же умный парень, — сказала она тихо, почти мягко. В её голосе не было злости, только какая-то усталая забота. — Я же как лучше хочу. У тебя зарплата хорошая, ты всё в дом тащишь, эти гаджеты покупаешь. Нет бы на ипотеку откладывать, о семье своей думать. Я о твоем будущем забочусь. Тебе взрослеть пора, а не джойстики крутить. Спасибо потом скажешь.
Она положила стопку футболок на тумбочку возле моей двери и ушла на кухню. Я смотрел на эти идеально ровные края сложенных футболок. В этом была вся Елена. Она не была классической злой мачехой из сказок. Она искренне считала, что причиняет добро. Что её картина мира — с выглаженным бельем, чистыми поверхностями без «детского мусора» и правильными взрослыми приоритетами — единственно верная. А мои вещи — это просто препятствия на пути к моему же взрослению, которые нужно устранять ради моего блага.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Я сидел на краю своей кровати и смотрел в окно. За стеклом горели окна соседних панелек.
Ловушка, в которой я оказался, захлопнулась не вчера. Я мог бы съехать. С моей зарплатой в восемьдесят пять тысяч я вполне мог позволить себе снять студию. Но я копил на первоначальный взнос, и жизнь в отцовской квартире позволяла откладывать почти половину. Это была практичная, материальная причина.
Была и другая. Отец. После первого инфаркта он сильно сдал. Я боялся, что если я уйду, оставив его один на один с властным контролем Елены, ему станет хуже. Я был буфером, громоотводом.
Но была и третья причина. Самая постыдная. Та, в которой я боялся признаться даже самому себе. Мне нравилось возвращаться в дом, где пахнет борщом. Мне нравилось находить в шкафу чистые, пахнущие кондиционером рубашки. После смерти мамы мы с отцом пять лет жили на пельменях и сосисках, зарастая бытовой пылью. Когда появилась Елена, в дом вернулся уют. Я цеплялся за этот суррогат семьи, готовясь платить за него унижением. Я проглатывал обиды, потому что не хотел признавать, что годы, прожитые здесь в попытках стать «сыном», потрачены впустую.
В субботу утром я проснулся от звука голосов. Отец уехал на строительный рынок за краской для дачи. Я тихо вышел в коридор, чтобы пойти в ванную, и остановился. Дверь на кухню была приоткрыта.
Елена разговаривала по телефону по громкой связи. Судя по характерному басу из динамика, это была её старшая сестра, Людмила.
— Да, Люсь, забрала, — говорила Елена, громко мешая что-то ложкой в кастрюле. — А то сидит трутнем в комнате, место только занимает эта дура белая. Сереже я сказала, что Максим сам отдал. Вадик пусть поиграется пока. А через месяц, как ему надоест, мы её на Авито загоним. Там тысяч за шестьдесят точно оторвут. Добавлю и куплю себе оверлок нормальный, а то мой совсем ткань жует.
Я стоял в коридоре в одних носках. Мои руки машинально потянулись к обувной полке. Я взял свои кроссовки и зачем-то поставил их ровно по линии стыка паркетных досок. Потом взял ботинки отца и тоже выровнял их. Пятка к пятке. Идеально ровно.
— Да он проглотит, — донесся из телефона смех Людмилы. — Он у вас тихий. Удобный.
— Конечно проглотит, — уверенно ответила Елена. — Куда он денется. Квартира Сережина, я тут хозяйка. А ему полезно. Нечего из себя обиженного строить.
Я продолжал смотреть на ровно выставленную обувь. В груди что-то тихо, но очень отчетливо треснуло. Сомнения, которые мучили меня последние два дня — «а может, я и правда инфантильный?», «может, она по-своему права?» — испарились. Дело было не в моем взрослении. Дело было в банальном удобстве и презрении.
Я тихо отступил назад в свою комнату и плотно закрыл дверь.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
В понедельник Елена ушла в поликлинику — у неё была запись к кардиологу на десять утра. Отец был на смене. Квартира опустела.
Я взял ключи от машины, отпросился с работы на пару часов и зашел в её комнату.
Елена подрабатывала шитьем. Она шила на заказ тяжелые, дорогие портьеры для коттеджей. В углу её спальни, на специальном прорезиненном коврике, стояла её гордость — профессиональная швейная машина Bernina. Она стоила сто двадцать тысяч рублей, отец взял на неё кредит три года назад. Это был её алтарь.
Я подошел к столу.
В комнате пахло лавандовыми саше, которые она раскладывала между отрезами ткани. Этот сухой, пыльный цветочный запах всегда вызывал у меня легкую тошноту. За приоткрытым окном тяжело прогромыхал трамвай, заставив мелко задребезжать стекло в деревянной раме. Со стороны кухни доносилось мерное, монотонное гудение старого холодильника.
Я положил ладони на тяжелый пластиковый корпус машины. Пластик был холодным. Гладким. Я нащупал защелки жесткого чехла и защелкнул их с сухим пластиковым щелчком.
Мой взгляд упал на стол. К краю столешницы прилипла крошечная синяя нитка, свернутая неровной восьмеркой. Я замер, глядя на неё. Поднял руку и попытался отковырять её ногтем. Нитка не поддавалась. Я потратил, наверное, минуту, царапая лак на столе, пока не понял, что делаю. Во рту пересохло. На корне языка появился отчетливый металлический привкус, как будто я лизнул батарейку.
«Надо не забыть купить туалетную бумагу вечером,» — пронеслась в голове абсолютно неуместная, дурацкая мысль.
Я обхватил ручку чехла. Машинка была тяжелой, килограммов двенадцать. Ремень чехла неприятно врезался во вспотевшую ладонь. Я поднял её, вышел из квартиры, запер дверь и спустился на лифте.
Я доехал до городского дома творчества на соседней улице. Там был кружок кройки и шитья для подростков из неблагополучных семей. Женщина-руководительница, с уставшими глазами и руками в мозолях от ножниц, долго не могла поверить, когда я поставил тяжелый кофр на её стол.
— Это нам? Безвозмездно? — она гладила чехол так, словно внутри был слиток золота.
— Безвозмездно, — сказал я. — Детям нужнее.
Я вернулся домой ровно к тому моменту, когда Елена открывала дверь своими ключами. Я сидел на пуфике в коридоре и ждал.
Она разулась, прошла в свою комнату. Секунда тишины.
— Максим! — её голос сорвался на визг. Она выскочила в коридор, держась за косяк. — Где моя «Бернина»?!
— Я отдал её в детский дом творчества, — сказал я спокойно, не вставая с пуфика.
— Что? — она открыла рот, хватая воздух.
— Детям нужнее, — повторил я её интонацию. — Ты же сама сказала — надо делиться. А то ты всё за машинкой сидишь, о семье не думаешь. Я о твоем здоровье забочусь. Зрение портишь.
Она задохнулась.
Я смотрел прямо.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Вечером был скандал, от которого дрожали стекла. Елена кричала, что заявит в полицию. Я положил перед отцом на стол распечатку с Авито, где такие же машины продавались с рук, и спокойно сказал: чеков нет, машинка не оформлена, доказать факт кражи невозможно. Это подарок.
Отец сидел на кухне, обхватив голову руками. Он не кричал. Он только посмотрел на меня тяжело и глухо сказал: «Ты разрушил нашу семью, Максим. Ты опустился до её уровня».
В ту же ночь я собрал свои вещи в два больших чемодана. Я снял однокомнатную квартиру на окраине Москвы за шестьдесят пять тысяч рублей в месяц. Мой план накопить на взнос рухнул, отодвинувшись в туманное будущее.
Елена плакала в трубку Людмиле, проклиная «этого неблагодарного щенка», который лишил её заработка. Вадик, как я узнал позже от родственников, действительно играл в мою приставку. Ровно три дня, пока не пролил на неё сладкий сок, окончательно замкнув плату.
Я сидел на полу своей новой, чужой съемной квартиры. За окном шумела ночная трасса. Я распаковывал коробку с канцелярией. На самом дне, под стопкой блокнотов, лежал черный провод для зарядки джойстика — единственное, что у меня осталось от приставки. Я долго смотрел на этот моток пластика.
Пять лет попыток стать одной семьей закончились. Наступила пустая, оглушительная тишина. Больше никто не сварит мне борщ по пятницам. Больше никто не выкинет мои вещи.
