Игорь вошёл на кухню, глядя в экран телефона. Он даже не поднял глаз, когда споткнулся о ножку стула. Выругался сквозь зубы, отодвинул стул ногой и бросил мобильный на стол. Аппарат проехался по клеёнке и стукнулся о стеклянную сахарницу. Звякнуло.
— Мама передала, чтобы отныне ты все свои счета оплачивала сама, — сказал он, усаживаясь и скрещивая руки на груди. — А то она считает, что мы неправильно ведем семейный бюджет. Мои деньги должны идти на накопления, а твои — на текущие расходы. Ну, и свои хотелки ты теперь сама закрываешь.
Я стояла у раковины и чистила морковь. Нож скользнул по оранжевой мякоти, срезав лишнее. Стружка упала в металлическую мойку. Четыре года. Ровно четыре года я оплачивала коммуналку в этой квартире, покупала продукты, бытовую химию и закрывала его мелкие кредиты. Четыре года я слушала, как Галина Николаевна, его мама, планирует наше светлое будущее, в котором мы обязательно построим дачу и купим Игорю новую машину. Нож в моей руке остановился. Я положила его на край раковины, вытерла оранжевые от сока пальцы кухонным полотенцем.
— Хорошо, — ровным голосом ответила я.
Игорь моргнул. Он явно ждал скандала. Ждал, что я начну вспоминать, как на прошлой неделе оплатила ему стоматологию. Но я молча подошла к столу, забрала свою кружку с недопитым чаем и вышла в коридор. Там, из нижнего ящика комода, я достала синюю пластиковую папку, куда складывала все чеки на стройматериалы для «маминого ремонта». Открыла свою сумку и сунула папку на самое дно.
Вечер следующего дня. Мы встретились в «Пятёрочке» возле дома. Я зашла туда после работы, ноги гудели после десяти часов на ногах в офисе. Игорь ждал меня у отдела с овощами, катая перед собой пустую тележку. Он выглядел уставшим, галстук был ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстегнута.
— Юль, давай возьмем тебе вон тех профитролей, которые со сливочным кремом, — мягко сказал он, заметив меня. Он остановился у витрины с выпечкой и посмотрел на меня с искренней заботой. — У тебя же была тяжелая неделя на работе. Заслужила. И давай еще мяса возьмем, накрутишь на выходных котлеты, как я люблю.
Я кивнула. Взяла пластиковую коробку с профитролями, выбрала два лотка свинины и говядины. Мы шли между рядами, тележка наполнялась: молоко, яйца, стиральный порошок, макароны, сыр. На кассе лента пищала, поглощая наши покупки. Кассирша монотонно пробивала товары.
— С вас три тысячи восемьсот сорок рублей, — озвучила она, глядя куда-то сквозь нас.
Игорь привычным движением похлопал себя по карманам, затем сделал шаг назад, уступая мне место у терминала.
— Оплатишь? — тихо спросил он, отводя взгляд. — А то мне маме нужно на дачу за цемент перевести. У нее там рабочие простаивают.
Двенадцать раз. Я считала. Двенадцать раз за последний год он вот так отступал от кассы, внезапно вспоминая про «срочные мамины нужды», «оплату страховки» или просто заявляя, что забыл карту, а приложение банка зависло. Я достала свою карту и приложила к терминалу. Аппарат одобрительно пискнул.
Пока мы шли домой к нашей двенадцатиэтажке, Игорь нёс пакеты, а я думала о цифрах. Один миллион двести тысяч рублей. Именно столько моих денег растворилось в этой квартире за время нашего брака. Обои в коридоре, новая стиральная машина, холодильник, бесконечные походы за продуктами. Моя зарплата в девяносто тысяч уходила на нашу жизнь. Его зарплата в пятьдесят пять тысяч уходила на «накопления», к которым я не имела доступа, потому что счет был открыт на имя Галины Николаевны. «Так безопаснее, Юлечка, государство не обманет пенсионера», — говорила она.
Мы разбирали пакеты в тишине. Я мыла посуду, методично проводя губкой по тарелкам. Вода шумела, смывая остатки ужина. Игорь сидел за столом, ковыряясь в телефоне.
— Завтра придут квитанции за свет и воду, — сказал он, не отрываясь от экрана. — Там еще за отопление перерасчет. Ты в приложении оплати, как обычно, а то у меня лимиты на переводы закончились.
Я закрыла кран. Вытерла руки.
— Я не буду их оплачивать.
Он наконец поднял голову. На его лице отразилось искреннее непонимание.
— В смысле не будешь? Мы же договорились вчера. Ты платишь по своим счетам. Мы тут живем вдвоем. Воду льем вдвоем. Свет жжем.
— Это мамина квартира, — спокойно произнесла я. — По закону бремя содержания имущества лежит на собственнике. Раз мама передала, что я должна платить только за свои счета — я буду платить за свои. Мой телефон оплачен. Моя проездная карта пополнена. Больше у меня счетов нет.
Игорь усмехнулся. Он отложил телефон и откинулся на спинку стула.
— Ты сейчас серьезно? Из-за трех тысяч рублей будешь цирк устраивать? Юль, мы семья. Мы живем в маминой квартире, ты не платишь за аренду. Знаешь, сколько сейчас однушка в Москве стоит? Шестьдесят тысяч минимум! Мама пустила нас сюда бесплатно, чтобы мы могли на ноги встать. А ты из-за коммуналки жмешься.
Внутри всё сжалось от стыда и злости. Я столько раз повторяла себе эти же слова. Убеждала себя, что мне повезло. Что мы экономим. Что я не неудачница, которая к тридцати пяти годам не нажила своего угла, а практичная женщина, строящая семейный капитал. Я так боялась признаться подругам, что фактически содержу взрослого мужчину, что предпочитала молчать и платить.
Я подошла к столу. Взяла солонку и перечницу, которые стояли криво, и аккуратно, миллиметр к миллиметру, выровняла их по центру салфетницы. Это действие не имело никакого смысла, но мне нужно было на что-то смотреть, кроме его лица.
— Твои накопления, — сказала я, глядя на солонку. — Те, что лежат на счету твоей мамы. Какая там сумма?
— Это не твое дело, — резко ответил он. — Это мои деньги. Я их заработал.
Он встал, схватил свой телефон со стола и вышел из кухни. Я слышала, как хлопнула дверь на балкон. Окно было приоткрыто, и ночной майский воздух доносил обрывки его фраз. Он записывал голосовое сообщение.
— Мам, да всё нормально… Да, начала выступать из-за квитанций… Не переживай, она проглотит. Куда она денется со своими кастрюлями? Я ей сказал про счета, теперь моя зарплата полностью твоя, как и договаривались. Да, к осени на машину скопим, я на себя оформлю…
Я стояла посреди кухни. Солонка и перечница стояли идеально ровно.
Когда он вернулся с балкона, я сидела за столом и смотрела на пустую кружку.
— В общем, так, — сказал Игорь, останавливаясь в дверях кухни. — Завтра оплатишь интернет. Иначе я позвоню провайдеру и заблокирую линию. Договор на маму оформлен. Посмотрим, как ты будешь удаленку свою работать.
Запах. Резкий, кислый запах дешевого табака пополз по кухне — он курил на балконе свои тонкие сигареты, которые всегда прятал в кармане осенней куртки.
Звук. За стеной глухо и монотонно завыл мотор старого лифта. Кто-то поднимался на наш двенадцатый этаж. Металлический трос скрипнул, кабина остановилась, лязгнули двери.
Деталь. Я смотрела на стол. Прямо перед моей рукой лежал забытый утренний чек из пекарни. На нем отпечатался коричневый след от кофейной чашки. Пятно было неровным и почему-то точь-в-точь напоминало очертания Австралии. Даже маленький островок Тасмании внизу получился из-за случайно капнувшей гущи.
Ощущение. Мои пальцы, лежавшие на столешнице, замерзли. Я провела подушечками по поверхности стола.
Текстура. Дешевая пленка под дерево на стыке начала отходить. Шершавый, жесткий край царапнул кожу на указательном пальце.
Я забыла купить мешки для мусора, — пронеслась в голове абсолютно неуместная, пустая мысль. Завтра не во что будет собирать отходы.
Я подняла глаза. Игорь стоял, уперев руки в бока, победитель в кухонной войне.
— Интернет уже отключен, — сказала я. Мой голос звучал глухо, словно из-под воды.
— Что? — он нахмурился, не понимая.
— Я зашла в приложение своего банка. Отменила автоплатеж за интернет. Отменила подписку на онлайн-кинотеатр, который ты смотришь по вечерам. Отменила оплату твоего облачного хранилища. Завтра утром я позвоню в страховую и аннулирую полис ДМС, который оформляла на тебя как на члена семьи.
— Ты больная? — он сделал шаг вперед. — Ты что творишь?
— Я оплачиваю только свои счета, Игорь. Как передала мама. Я встала из-за стола. Прошла мимо него в коридор. Подошла к тумбочке, на которой мигал зелеными лампочками роутер. Взялась за черный пластиковый блок питания, застрявший в розетке. Он был теплым. Я потянула его на себя. Лампочки погасли.
— Включи обратно, — процедил он из кухни.
— Нет.
В воскресенье утром я собирала вещи. В комнате пахло пылью от открытого чемодана. Я складывала одежду аккуратными стопками: свитера к свитерам, джинсы к джинсам. Игорь сидел на диване и смотрел в черный экран телевизора. Он не пытался меня остановить. Вчера вечером он обнаружил, что из холодильника исчезли купленные мной профитроли, сыр и мясо. Я забрала их на работу и оставила в офисном холодильнике. На полке в нашей — маминой — квартире сиротливо лежал кусок засохшего хлеба и стояла банка горчицы.
Мне было страшно. Тридцать пять лет. Я уходила в никуда, на съемную квартиру, за которую вчера отдала шестьдесят тысяч рублей — первый месяц плюс залог. Моя подушка безопасности похудела втрое. Придется снова экономить на кофе навынос, забыть про отпуск и считать каждую копейку до зарплаты. Я потеряла четыре года жизни в иллюзии, что строю семью.
Но когда я застегнула молнию на чемодане, металлическая собачка щелкнула, и звук этот показался мне самым чистым из всего, что я слышала за последние месяцы. Да, я начинала с нуля. Но теперь каждая заработанная мной тысяча будет принадлежать только мне. Больше никаких «маминых нужд», «копилок» и счетов за чужой комфорт.
В коридоре, надевая куртку, я посмотрела на тумбочку. Рядом с мертвым, отключенным роутером лежала связка моих ключей от этой квартиры. Металлический брелок в виде домика тускло блестел в свете лампочки. Я не стала их брать.
Счета разделены. Совместного бюджета больше нет. Больше никаких чужих долгов.
