Эхолот стоил сорок две тысячи рублей.
Я знала это точно — Евгений оставил чек на подоконнике в прихожей. Просто бросил, как бросают ключи. Не спрятал, не выбросил. Он не считал нужным прятать.
Я держала этот чек двумя пальцами и стояла у окна. За стеклом шёл мелкий октябрьский дождь. В кармане лежала распечатка с сайта художественной студии: курс живописи маслом, восемь занятий, двенадцать тысяч рублей.
Двенадцать тысяч — против сорока двух.
Я сунула распечатку обратно в карман. Чек положила на место. Пошла варить суп.
Так я делала пятнадцать лет.
Нет, я не молчала всегда. Первые годы пробовала говорить. Тогда Евгений объяснял: рыбалка — это не просто хобби. Это его отдых. Его здоровье. Его способ переключиться после работы. Разве я не понимаю, как он устаёт?
Я понимала. Я тоже уставала — на полставки в бухгалтерии, дома, с его мамой, которая приезжала на два месяца каждое лето. Но моя усталость почему-то не требовала сорокадвухтысячного эхолота.
Со временем я перестала спрашивать.
Но тем октябрём что-то во мне сдвинулось. Я и сама не могла понять — что именно. Может, этот чек. Может, то, что мне исполнилось сорок шесть. Может, просто кончился какой-то внутренний запас.
Я думала — у нас общие деньги, значит, и решения общие. Оказалось, это работало только в одну сторону.
Разговор про живопись я затеяла в пятницу вечером.
Евгений пришёл с работы в хорошем настроении — они закрыли квартал, начальник похвалил. Он сидел на кухне, пил чай, листал что-то в телефоне. Я поставила перед ним распечатку.
— Хочу записаться на курсы. Живопись. Восемь занятий по субботам.
Он посмотрел на листок. Потом на меня.
— Сколько?
— Двенадцать тысяч.
Он поморщился. Не сильно — чуть-чуть, как морщатся, когда слышат что-то нецелесообразное.
— Тань, ну мы сейчас не в том положении.
Я молчала. За окном сосед хлопнул машиной — поехал на выходные куда-то. Стало очень тихо.
— Это не первая необходимость, — добавил Евгений и вернулся к телефону.
Я взяла распечатку. Сложила вчетверо. Убрала в карман халата.
За ужином мы говорили о другом. О его коллеге Витьке, который опять облажался с отчётом. О том, что надо вызвать сантехника — кран на кухне течёт. Евгений ел котлеты, хвалил — вкусно. Я кивала.
В субботу Евгений уехал в рыболовный магазин.
Он ездил туда как в гости — долго, с удовольствием, возвращался оживлённым. В этот раз взял с собой приятеля Костю. Они давно собирались обновить снасти перед закрытием сезона.
Я осталась дома. Убрала со стола, постирала, перебрала шкаф в прихожей. В три часа дня позвонила маме. В четыре включила телевизор и смотрела, не видя.
Они вернулись к шести. Шумные, довольные, с большим пакетом.
— Ты не представляешь, — сказал Евгений с порога, стаскивая куртку. — Там новая серия воблеров пришла, финские. Костя взял три штуки, я взял два. И катушку поменял — старая уже барахлила.
— Угу, — сказала я из кухни.
— Танюх, поставь чайник! — крикнул Костя. Он у нас бывал часто, чувствовал себя своим.
Я поставила чайник. Достала из холодильника колбасу, сыр, хлеб. Накрыла на стол. Они сели, стали раскладывать покупки, обсуждать — эта блесна лучше на щуку, эта на судака.
— Костян, ты на следующей неделе едешь? — спросил Евгений.
— Если погода даст.
— Я запишусь на базу. Там домики хорошие, я в том году брал.
Я внесла чайник. Поставила чашки. Хотела уйти обратно на кухню, но Евгений поднял голову:
— Садись, чего ты.
Я села. Взяла чашку. Слушала, как они говорят о рыбе, о базе, о том, что в ноябре ещё можно брать — если не ударят морозы.
Я думала о двенадцати тысячах.
Я думала: восемь субботних утр, запах масляной краски, белый холст. Я никогда не пробовала. Просто всегда хотела. Ещё в школе рисовала — учительница говорила, что неплохо. Потом институт, работа, замужество, и хотение это осталось где-то на дне, как мелочь на дне сумки.
Двенадцать тысяч — не первая необходимость.
А сорок две тысячи на эхолот — значит, первая?
— Рыбалка — это же не просто хобби, — говорил между тем Евгений Косте, не замечая, что я слушаю. — Это отдых настоящий. Голова отдыхает, спина размялась, воздух. Это здоровье, понимаешь?
— Ну да, — кивал Костя, прихлёбывая чай.
— Женщинам этого не объяснишь, — добавил Евгений без злобы, просто как факт. — Они думают: хобби, деньги на ветер. А это — качество жизни.
— Ну рыбалка — это отдых, а не хобби, это другое, — продолжал он. — Это совсем другое.
Я встала, взяла чайник. Принесла кипятку. Ушла обратно на кухню. Молча.
Там я встала у раковины и долго смотрела в окно. Во дворе мальчик лет восьми катался на велосипеде — круг, ещё круг, ещё. Мама звала его ужинать, он не слышал или делал вид.
Я думала: вот оно как называется. Качество жизни. У него — качество жизни. У меня — не первая необходимость.
Через неделю я поехала в художественную студию.
Не записываться. Просто посмотреть.
Студия была на Советской, в старом доме с высокими потолками. Третий этаж, деревянная лестница, запах скипидара и чего-то ещё — тёплого, пыльного, живого. На двери висело расписание и несколько работ учеников: натюрморты, пейзажи, чья-то робкая попытка портрета.
Я остановилась перед натюрмортом. Яблоки в миске, синяя скатерть. Написано неровно, по-ученически. Но что-то в этих яблоках было — какое-то настоящее, сделанное руками.
Внутри никого не было — только администратор за маленьким столом. Молодая девушка, лет двадцати пяти, в джинсах с краской на колене.
— Вы по записи?
— Нет. Просто хотела посмотреть.
— Смотрите, — она улыбнулась просто, без лишнего. — Следующий набор в ноябре, можете взять листок.
Я взяла листок. Встала у окна.
За окном была улица — машины, мокрый асфальт, женщина с зонтом тащила пакет из Пятёрочки. Всё как всегда. Я держала листок и чувствовала что-то странное — не грусть, не злость. Что-то похожее на голод. Когда давно не ел и вдруг почуял, что где-то рядом готовят.
Я думала: мне сорок шесть лет.
Я думала: если не сейчас — то когда? В пятьдесят? В шестьдесят, когда он выйдет на пенсию и будет ездить на рыбалку каждые выходные?
Телефон завибрировал. Евгений: «Ты где? Ужин будет?»
Я смотрела на экран. Потом на листок в руке.
Буквы были простые: «Запись на курс. Оплата при регистрации».
Я убрала телефон в сумку. Подошла к столу.
— Запишите меня, пожалуйста. На ноябрь.
— Хорошо, — сказала девушка и открыла журнал. — Имя?
— Татьяна.
Я заплатила карточкой. Своей — той, куда приходила зарплата. Двенадцать тысяч ушли в секунду, и я стояла и ждала, пока пройдёт оплата, и думала: вот и всё. Вот и всё, что нужно было сделать.
Ничего не рухнуло. Просто пришла смс об оплате — и я вышла на улицу.
Дома я сказала Евгению, что записалась на курсы живописи.
Он поднял глаза от телевизора.
— Ты же говорила — дорого.
— Я оплатила со своей карты.
Он помолчал. Потом пожал плечами.
— Ну смотри.
Я смотрела.
Первое занятие было в ноябре, в субботу утром. Я встала в семь, выпила кофе, надела старый свитер — тот, который не жалко. Евгений спал. Я закрыла дверь тихо, чтобы не разбудить.
На улице пахло снегом — первым, ещё не настоящим. Я шла к маршрутке и думала ни о чём. Просто шла.
На курсах нас было восемь человек — разного возраста, разных историй. Преподаватель, немолодой мужчина с седой бородой, поставил перед каждым чистый холст и сказал: не бойтесь. Бояться нечего. Это просто краска.
Я взяла кисть. Посмотрела на белое.
Я не стала Репиным. Первый натюрморт вышел кривым — яблоко похоже на картошку, свет падал не туда. Преподаватель подошёл, посмотрел и сказал: «Хорошее начало». Наверное, он так говорил всем. Но мне стало легче.
После занятия я вышла на улицу. В руках — сложенный этюдник, пятна кадмия на рукаве. Снег всё-таки пошёл — мелкий, неуверенный.
Правильно ли я сделала? Наверное, кто-то скажет — надо было договориться раньше. Сесть, поговорить, построить семейный бюджет. Может, и так.
Но я пятнадцать лет ждала разрешения.
И, похоже, оно так и не планировалось.
Она поступила правильно или надо было сесть и поговорить раньше? Или рыбалка и живопись — это и правда разные вещи?
