Людмила звонила в половину двенадцатого. Всегда. Я уже знала — в воскресенье, когда стрелки подходили к одиннадцати, надо поставить чайник. Она говорила ровно сорок минут. Иногда дольше, если внуки что-то натворили или соседка снизу снова скандалила из-за воды.
Мы развелись с её сыном десять лет назад. Она продолжала звонить.
Первое время я не брала трубку. Казалось — надо отрезать всё, сразу, чисто. Так советовали подруги. Так говорила мама. «Свекровь — это не родня, Света. Бывшая родня — тем более».
Но Людмила позвонила сама. В первое же воскресенье после того, как я забрала вещи. Сказала только: «Ты как?» Я разревелась прямо в трубку. Она молчала и ждала. Потом сказала: «Ну и правильно. Поплачь».
С тех пор мы говорили каждую неделю.
О чём говорят две женщины, которых разлучил мужчина? Обо всём. О давлении и коленях — у неё болели оба. О моей работе в школе. О Сергее — редко, аккуратно, без злости. О её младшей внучке Кате, которая научилась ходить, потом говорить, потом пошла в первый класс прямо во время наших с ней разговоров — по воскресеньям, год за годом.
Я думала — это странно. Я думала — люди не поймут.
Но никто не видел, как она говорила «ты моя девочка» в трубку. Тихо, будто себе. Будто я правда была её.
В ноябре прошлого года звонки прекратились. Я решила — заболела, не до телефона. Написала сообщение. Потом ещё одно. Потом позвонила сама.
Трубку взял Сергей.
Я стояла у окна. На улице было серо, мокро — ноябрь как ноябрь. Маршрутка с трудом протискивалась между припаркованными машинами внизу. Я смотрела на неё и не видела.
— Это Сергей. Мама умерла. Две недели назад.
Две недели. Она умерла две недели назад, а я не знала.
— Когда похороны? — спросила я. Голос был чужой. Ровный, как будто я спрашивала про погоду.
— Уже были. — Пауза. Короткая, точная. — Света, я прошу тебя не приходить на поминки. И вообще… не надо. Хорошо?
Я не ответила сразу. За окном маршрутка наконец выбралась из пробки и уехала.
— Хорошо, — сказала я.
Положила трубку. Села на подоконник — прямо так, не снимая куртки. Я только вернулась из магазина. В пакете на полу лежали яблоки, батон и кефир. Обычный воскресный набор.
Мы познакомились в октябре девяносто четвёртого. Сергей привёл меня знакомиться — я была в джинсах и старом свитере, страшно нервничала. Людмила открыла дверь, оглядела меня секунду и сказала: «Ну заходи, не стой на пороге. Я блины поставила».
Я зашла. И как-то осталась.
Не в квартире — в её жизни. Людмила была из тех женщин, которые не умеют любить вполсилы. Если брала — то насовсем. Она учила меня варить рассольник, потому что Сергей его обожал. Помогала с ремонтом, когда мы взяли ипотеку на однушку в Выхино. Сидела с нашим Мишкой, когда я вышла на работу после декрета.
— Людмил Петровна, вы совсем нас не бережёте. Вам отдыхать надо.
— Успею. Вот вы на ноги встанете, тогда и отдохну.
Мы не встали. Сергей ушёл, когда Мишке было восемь. Ушёл так, как уходят мужчины, когда находят кого-то моложе и убеждают себя, что это судьба. Людмила узнала последней. Позвонила мне, спросила тихо: «Это правда?» Я сказала: «Правда». Она помолчала. Потом: «Дура он».
Больше мы об этом не говорили.
Зато говорили обо всём остальном. Каждое воскресенье в половину двенадцатого. Десять лет.
— Миша звонил?
— Звонил. Говорит, в армии нормально кормят.
— Ну и слава богу. А ты как, Светочка?
— Да нормально. Проверки сдала, директриса опять цепляется, но это уже привычно.
— Ты ей не груби. Она женщина одинокая, ей надо на ком-то злиться.
Я смеялась. Людмила умела так — одной фразой снять с тебя весь накопившийся за неделю груз.
— Людмил Петровна, а вы сами как?
— Давление скачет. Таблетки пью. Врачиха говорит, надо меньше солёного — а что мне тогда есть? Одну гречку?
— Ну не одну гречку. Можно кашу с тыквой.
— Тыкву я не люблю, ты же знаешь.
— Знаю, знаю.
Я знала. За десять лет я знала про неё всё. Что не любит тыкву, но любит антоновку. Что смотрит сериалы только до десяти, потом засыпает. Что скучает по мужу, который умер в двухтысячном, но вслух об этом почти не говорит. Что держит мою фотографию — нашу с Мишкой, со старого Нового года — на холодильнике. Сергей как-то увидел и попросил убрать. Она не убрала.
Это я узнала потом. От Тамары Николаевны, её соседки и подруги.
Тамара Николаевна позвонила через три дня после разговора с Сергеем. Я не сразу взяла — увидела незнакомый номер, подумала, реклама. Потом взяла.
— Светочка, это Тамара. Соседка Людмилы Петровны. Мы с вами виделись на её семидесятилетии, помните?
Помнила. Полная, шумная, в малиновом пиджаке. Людмила тогда шепнула мне: «Тамарка — болтушка, но своя».
— Я хотела сказать… — Тамара помолчала. — Я была на поминках. Сергей говорил с людьми, я рядом стояла. Он сказал про вас. Что мама в последние годы звонила всяким, он уже не контролировал.
Всяким.
Я стояла на кухне. На плите остывал чай — я его заварила и забыла. За окном шёл снег, первый в этом году. Мокрый, тяжёлый, он налипал на стекло и таял, не успевая долететь до земли.
Всяким.
Я подумала про воскресенье. Про то, как Людмила говорила «ты моя девочка» — тихо, почти себе. Как я смеялась над тыквой. Как она спрашивала про Мишку и радовалась, что кормят нормально. Как держала нашу фотографию на холодильнике вопреки его просьбам.
Она выбирала меня. Десять лет, каждое воскресенье — выбирала.
— Света? — сказала Тамара. — Вы там?
— Да. — Голос сел. Я откашлялась. — Спасибо, что сказали.
— Она вас очень любила. Вы знайте это.
Я знала. Наверное, знала всегда.
Чай на плите был уже совсем холодным. Снег за окном всё шёл.
Три недели я не могла заставить себя никуда выйти в воскресенье. Просто сидела дома. Ставила чайник в половину двенадцатого — по привычке, не замечая. Потом смотрела на него и понимала.
В декабре я всё-таки поехала на кладбище.
Сергей просил не приходить. Но он просил не приходить на поминки. Про кладбище ничего не говорил. Я себя так убедила — и поехала на Хованское, в промозглый четверг, с хризантемами, которые она любила. Белыми, крупными.
Могила была ухоженная. Фотография — та, что я помнила: Людмила Петровна улыбается, слегка прищурившись на солнце. Семидесятилетие, малиновый пиджак Тамары на заднем плане.
Я постояла. Долго.
Не плакала — слёзы кончились раньше, ещё дома, ещё в те три недели воскресений с холодным чаем. Просто стояла и смотрела на её лицо.
Я думала — что теперь делать с воскресеньями. С половиной двенадцатого. С тем, что некому больше спросить «ты как, Светочка» так, чтобы это был настоящий вопрос, а не вежливость.
Положила хризантемы. Поправила их — левую немного сдвинула, правую выровняла. Людмила была аккуратная, любила порядок.
— Спасибо тебе, — сказала я вслух. Тихо, почти себе.
За цветы. За тыкву. За фотографию на холодильнике. За десять лет воскресений, которые он называл всяким.
Она знала, что делала. Она выбирала меня — и я это не забуду.
Я повернулась и пошла к выходу. На Хованском было тихо, только снег под ногами.
Всяким.
Пусть думает.
Она поступила правильно, что приехала, — или стоило уважить просьбу сына и не приходить даже на кладбище?
