— Дарственная оформлена в прошлом октябре, — Максим разгладил на клеёнке плотный лист с синей печатью.
Я продолжала держать ладонь на пухлой пластиковой папке с документами. Пальцы свело от холодного пластика, но я не убрала руку, только сильнее прижала её к столу.
— Мама сама так решила, — он аккуратно сложил документ вдвое и убрал во внутренний карман дорогого пиджака. — Тебе ни о чём не нужно беспокоиться.
В этой синей папке под моей правой рукой лежала вся моя жизнь за последние четыре года. Ровно восемьсот пятьдесят тысяч рублей долгов за маминых сиделок, кислородные концентраторы, противопролежневые матрасы и платные палаты. За тысячу четыреста шестьдесят дней маминой болезни Максим не приехал сюда ни разу. Ни разу не сменил постельное бельё, не вызвал платную скорую, не купил даже пачку влажных салфеток в «Магните».
Он сидел напротив меня за кухонным столом в свежей рубашке, от него пахло хорошим парфюмом и салоном нового автомобиля. Я сидела в растянутом домашнем свитере, с непрокрашенными седыми корнями волос, которые отчётливо проступали на фоне тусклой лампочки. Мне было сорок два, но последние четыре года стёрли возраст, превратив меня в функцию по выдаче таблеток и оплате счетов.
— Я сейчас поеду, — Максим встал, поправляя манжеты. — Ключи от калитки и от веранды давай сюда. Завтра пришлю рабочих, пусть выносят весь этот хлам.
Я молча сдвинула папку на край стола. Нижний аптечный чек выбился из файла, зацепился за трещину на старой клеёнке и надорвался пополам.
— Ань, ну посмотри на себя, — голос брата вдруг стал мягким, почти заботливым, когда он увидел, что я не двигаюсь с места. — У тебя синяки под глазами чёрные. Ты же так осунулась за эти месяцы. Поезжай к себе в квартиру, отоспись нормально. Я понимаю, ты вымотана.
Он подошёл к раковине, открыл кран, сполоснул руки и вытер их бумажным полотенцем. В его движениях была уверенность хозяина.
— Ты сделала всё, что могла. Правда. Ты молодец, — продолжил Максим, глядя на меня сверху вниз. — Но теперь это мой дом, и я сам найму людей. Они тут всё вычистят, выбросят старые матрасы, проветрят. Тебе здесь больше не нужно надрываться. Поживи для себя.
Я слушала его ровный, спокойный голос и чувствовала, как внутри образуется ледяная пустота. Он говорил так убедительно, так по-родственному тепло. Он действительно верил, что совершает благородный поступок — освобождает уставшую сестру от уборки.
Моя квартира, о которой он говорил — это съёмная однушка на окраине, куда я приезжала только ночевать, потому что остальное время разрывалась между работой и этой дачей. Я перевела взгляд на стены кухни. Я сама клеила эти обои три года назад, чтобы маме было «светлее смотреть». Я сама отмывала этот линолеум, когда у неё случались приступы.
— Дарственная в октябре, — хрипло повторила я, наконец обретя голос. — То есть, когда я брала третий кредит на её реабилитацию после инсульта… она уже отписала дом тебе?
Максим вздохнул, его заботливый тон дал едва заметную трещину.
— Аня, не начинай. Это было её решение. Она была в здравом уме, нотариус всё подтвердил.
Я открыла папку. Вытащила стопку банковских выписок. Договор со Сбербанком. Договоры с частной клиникой.
— Восемьсот пятьдесят тысяч, Максим. — Я положила бумаги на стол рядом с надорванным чеком. — Моя зарплата — шестьдесят пять. Платежи — двадцать восемь в месяц. Я занимала у коллег, чтобы покупать ей питание.
Брат даже не посмотрел на выписки. Он отодвинул их указательным пальцем, словно они были испачканы.
— Я тебя не просил брать эти кредиты, — чеканя каждое слово, сказал он. — Я с самого начала говорил: оформляй её в государственную больницу по ОМС. У нас нормальная медицина. Но ты же у нас святая. Тебе хотелось доказать, какая ты хорошая дочь. Нанимала сиделок по две тысячи в сутки. Это были твои амбиции, Аня. А я должен их оплачивать?
Я встала из-за стола, подошла к раковине и машинально взяла губку. Включила воду. Стала тереть абсолютно чистую чайную ложку, которая лежала в сушилке.
Вода текла по пальцам. Я смотрела на блестящий металл и ловила себя на страшной, парализующей мысли. А ведь в чём-то он прав. Никто не заставлял меня подписывать те кредитные договоры. Я сама не могла спать, представляя, как мама лежит в переполненной палате городской больницы. Я сама звонила в платные скорые, когда обычная отказывалась ехать к пожилой пациентке. Максим просто жил своей жизнью, растил троих детей, ездил в отпуск. А я добровольно надела на себя это ярмо. Может, я действительно сама виновата в том, что осталась ни с чем?
— Я не прошу тебя оплачивать мои амбиции, — тихо сказала я, не выключая воду. — Но дом стоит минимум пять миллионов. Разве не честно было бы разделить его пополам? Половина покрыла бы долги.
— Дом мой по закону, — отрезал Максим. — У меня семья, Аня. Вике поступать в следующем году, репетиторы тянут сумасшедшие деньги. Машина сыпется. Мне этот дом сейчас как раз кстати — продам, расширимся.
Он замолчал, а потом добавил то, что окончательно выбило почву из-под ног:
— И знаешь, мама мне всё объяснила, когда мы нотариуса вызывали.
Я выключила воду. Положила ложку на край раковины.
— Что она объяснила?
— Она сказала: Ане дом не нужен. У неё ни мужа, ни детей, зачем ей столько земли и метров? — Максим говорил это спокойно, как очевидную истину. — Она сказала: Аня сильная, она двужильная, всегда выкарабкается. А у Максюши трое, ему продолжать род. Ему нужнее.
Запах старой въевшейся в стены корвалоловой настойки вдруг стал невыносимо резким.
Холодильник «Бирюса» в углу громко щёлкнул реле и загудел, вибрируя всем своим ржавым корпусом.
Я провела мокрыми пальцами по краю столешницы. Меламиновая кромка отклеилась, и под ногти забилась острая деревянная стружка.
На Максиме был тёмно-синий галстук в мелкую светлую крапинку. Я уставилась на его грудь и начала считать эти крапинки. Четыре, пять, шесть, семь. Восемь.
Надо не забыть перевести деньги за телефон, подумала я. Если отключат связь, коллекторы начнут звонить на рабочий номер, будет скандал в бухгалтерии.
— Она так и сказала? — мой голос прозвучал глухо, словно из другой комнаты. — Двужильная?
— Ну да. — Максим переступил с ноги на ногу. — Мама о внуках думала. Это нормально. Так что давай ключи, мне ехать пора, пробки скоро начнутся.
Семь. Восемь. Девять крапинок.
— Держи, — я достала из кармана связку ключей и положила на клеёнку, прямо поверх своих банковских выписок.
Я не стала собирать вещи. Мамину посуду, её старые книги, альбомы с фотографиями — всё это внезапно стало чужим, как и стены, которые я столько раз мыла. Я взяла только свою сумку с документами. Молния на ней заела, я дёрнула её так сильно, что оторвала металлический язычок.
Максим провожал меня до калитки. Он что-то говорил про то, что мы должны держаться вместе, что мы всё-таки родня, и чтобы я звонила, если нужна будет какая-то мелочь. Я не слушала.
До станции электрички было два километра по разбитой грунтовой дороге. Майский ветер бросал в лицо мелкую пыль, но я шла быстро, не чувствуя усталости. В груди было странно пусто. Ни обиды, ни слёз, ни желания кричать. Только сухая, математическая ясность.
В электричке пахло мокрым металлом и пыльными сиденьями. Я достала телефон, когда поезд тронулся. Открыла банковское приложение. На экране горел красный кружок — напоминание о платеже. Двадцать восемь тысяч сто десять рублей. Нажала кнопку «Оплатить». Зеленая галочка подтвердила списание. Баланс зарплатной карты показал остаток в три тысячи до конца месяца.
Затем я открыла список контактов. Нашла номер брата. Нажала «Заблокировать абонента».
Кредит за чужую жизнь списался ровно по расписанию. Ключи от дома остались лежать на чужом столе. Больше семьи у меня нет.
