Анна сидела через проход от меня. В трёх метрах. В сером пиджаке, который я помогала ей выбирать в прошлом году. Мы тогда ещё зашли в кафе после — пили капучино и смеялись, что она в пиджаке похожа на директора школы.
Сейчас она не смотрела на меня. Я смотрела на неё.
Зал был маленький — такие залы всегда меньше, чем ждёшь. Три ряда скамеек, флаг в углу, судья за высоким столом. Игорь сидел со своим адвокатом у левой стены. Я — со своим у правой. А Анна — посередине. Как всегда между нами, подумала я. И сразу убрала эту мысль — не время.
Я не знала, что она придёт.
Мне позвонили из суда накануне и сказали, что сторона ответчика вызвала свидетеля. Имя я не расслышала — или расслышала, но не поняла. Утром я приехала одна, без мамы, потому что не хотела, чтобы мама видела меня в суде. Двадцать два года я дружила с Анной — и ни разу не подумала, что она может оказаться здесь вот так.
Мы познакомились в двадцать два года, в институте. Она потеряла зачётку, я нашла её на подоконнике между этажами. Дала ей. Она засмеялась и сказала: «Ты мой ангел-хранитель». Мы потом смеялись над этим ещё лет десять.
Сейчас она перекладывала бумаги на колене. Аккуратно, методично.
Бумаги.
Я не сразу поняла, что это значит. А когда поняла — просто смотрела на её руки и не могла отвести взгляд.
Секретарь огласила состав. Судья что-то спросила. Адвокат Игоря встал. Я не слушала — слышала только голос, отдельные слова. Потом услышала имя.
— Свидетель Кузнецова Анна Сергеевна.
Анна встала. Одёрнула пиджак. Прошла к месту для свидетелей — спокойно, как на работе. У неё всегда была такая походка: уверенная, чуть вперёд плечами. Я всегда завидовала этой походке. Говорила ей об этом.
Рассказывала ей многое.
Двадцать два года — это очень много разговоров. Это ночи после её расставаний, когда я сидела с ней на кухне до трёх. Это её мама в больнице — четыре месяца, и я ездила с ней каждые выходные, потому что она боялась ехать одна. Это мои срывы, мои страхи, мои слова о себе — те, которые говоришь только подруге. Только человеку, которому доверяешь.
— Вы можете охарактеризовать семейный климат в браке Екатерины Сергеевны Мироновой и Игоря Андреевича Миронова?
Голос адвоката — ровный, казённый.
Анна кашлянула. Посмотрела в бумаги.
Вот тут я поняла, что именно лежит у неё на коленях.
Она пришла с конспектом. Не просто вспомнить — рассказать. Она готовилась. Она сидела дома — может, вчера вечером, может, позавчера — и записывала то, что я ей рассказывала. Собирала по памяти. По годам.
Я смотрела на её профиль. На знакомый нос, на серёжки — маленькие золотые кольца, которые ей привезла мама из Питера. Я помнила эти серёжки. Я была рядом, когда она открывала коробочку.
Адвокат снова что-то спросил. Анна начала отвечать.
Я перестала слышать слова. Слышала только голос — ровный, деловой, чужой.
— Екатерина неоднократно говорила мне, что не справляется с детьми, — произнесла Анна. — Что чувствует себя плохой матерью. Что срывается на них.
Голос — ровный. Деловой.
Мой адвокат что-то записал. Я слышала скрип ручки.
Это я говорила ей. Говорила — два года назад, когда было особенно тяжело, когда младшая болела третий месяц подряд, а Игорь пропадал на работе и не брал трубку. Я позвонила Анне в одиннадцать ночи и плакала. Говорила: я совсем не справляюсь. Я плохая мать. Она говорила: нет, ты устала. Это разные вещи. Я ей верила.
— Были ли конкретные случаи, которые вас насторожили?
Пауза.
Анна перевернула страницу.
Она перевернула страницу. У неё была вторая страница.
Я смотрела на эту страницу и думала странное — что бумага белая, очень белая, и что в зале слишком тихо для такого маленького помещения, и что у Игоря новый галстук, тёмно-синий, я такой ему никогда не покупала, значит, кто-то купил ему галстук.
— Был один случай в августе, — сказала Анна. — Катя рассказывала, что накричала на детей. Что потом закрылась в ванной. Она была очень расстроена.
Мой адвокат положил ручку. Поднял голову.
Я смотрела на Анну.
Она не смотрела на меня. Смотрела в бумаги или на судью — только не на меня. За двадцать два года я научилась читать её лицо так же, как своё. Сейчас её лицо говорило: я делаю, что должна.
Вот тут мне стало холодно.
Не от того, что она предала. Холодно стало от другого — от того, что она, наверное, искренне так думала. Что она говорит правду. Что это не предательство, а показания. Что Игорь попросил — и она решила: я же не вру. Катя сама это говорила.
Может, она даже не понимала. Или понимала — и решила, что правда важнее.
Я не знала, что хуже.
Адвокат задал ещё один вопрос. Потом ещё один. Анна отвечала. Я слышала своё имя — «Екатерина говорила», «Катя рассказывала», «со слов Кати» — и каждый раз это звучало немного иначе, чем я это говорила. Немного точнее. Немного холоднее.
Вот в чём дело с правдой: она всегда точнее, чем было на самом деле.
Я думала: она же знала меня. Знала, как я это говорила — в слезах, ночью, когда уже нет сил. Знала, что слова в такие минуты — не факты. Это крик. Это «помоги мне». Не протокол.
Но, может, я сама виновата — что говорила именно это. Что выбирала такие слова. Что не думала, что слова остаются.
Слова всегда остаются.
Потом мой адвокат встал на перекрёстный допрос. Спросил что-то об отношениях Анны с Игорем — давно ли знакомы, как часто общались. Анна ответила спокойно: знакомы через Катю. Виделись на совместных праздниках. Адвокат кивнул и спросил, когда именно Игорь обратился к ней с просьбой дать показания.
Для тех, кто любит читать рассказы в Дзен:
Первая пауза за всё это время.
— В январе, — сказала Анна.
Январь. Мы тогда ходили с ней в кино. Она смеялась над фильмом. Рассказывала про нового коллегу. Я рассказывала ей про развод — про то, как страшно, как не знаю, что будет с квартирой. Она кивала. Слушала.
В январе.
Заседание закончилось быстрее, чем я ожидала.
Судья что-то объявила. Мой адвокат наклонился, сказал, что это хорошо — показания не повлияют на основное решение, процессуальный момент. Я кивнула. Встала.
Анна стояла у выхода.
Она смотрела на меня. Впервые за всё время.
За окном было серое небо. Март. Ещё не тепло и уже не зима.
Я шла к двери — мимо скамеек, мимо флага, мимо неё.
Из коридора тянуло казённым — бумагой, пылью, чем-то ещё, что бывает только в государственных зданиях. Этот запах я буду помнить долго.
Анна сказала что-то — тихо, мне в спину.
— Катя.
Я остановилась. Не обернулась.
Стояла и смотрела на свои сапоги. Тёмно-коричневые. Мы их вместе выбирали — три года назад, в торговом центре на Ленинском. Анна сказала: бери, они тебе идут.
— Катя, я не хотела тебе навредить. Он просто попросил сказать правду.
Я стояла.
Кондиционер где-то гудел. Из соседнего зала доносился чей-то голос, монотонный, казённый.
Он просто попросил.
Двадцать два года — это четыре тысячи дней. Это сотни ночных звонков, это её мама в больнице, это мои слёзы о детях. Это «ты мой ангел-хранитель» на институтской лестнице. Это январское кино, когда она уже знала — и смотрела фильм и смеялась рядом со мной.
Он просто попросил.
Я выдохнула. Медленно.
— Я знаю, — сказала я.
И пошла к двери.
Вечером я сидела дома одна.
Дети были у мамы — я попросила её взять их на неделю, пока суд. Квартира была тихая, непривычно большая. Игорь забрал свои вещи ещё в феврале, но я до сих пор иногда удивлялась, что его нет — просто пустые места там, где стояло его.
Я заварила чай. Не пила.
Телефон лежал на столе. Анна не писала. Я тоже не писала.
За окном темнело. Фонари ещё не зажглись.
Я думала о том, что мы никогда раньше не ссорились. За двадцать два года — ни разу по-настоящему. Были недопонимания, были обиды на день-два. Но никогда — вот так. Никогда — чтобы не знать, что сказать.
Сейчас я знала. Просто говорить было уже некому.
Я думала ещё о том, что она не солгала. Ни одного слова лжи — только мои слова, аккуратно уложенные в бумагу. Я это говорила. Я закрывалась в ванной. Я кричала на детей — один раз, в августе, и потом плакала от стыда. Это всё было. Это была я.
Просто я говорила это ей. Не Игорю. Не судье.
Ей.
Телефон мигнул. Сообщение от мамы: дети уснули, всё хорошо, не переживай. Я ответила: спасибо. Мама не знала про Анну. Я не стала рассказывать.
Потом я взяла телефон и нашла нашу с Анной переписку. Листала вверх — долго, она длинная, двадцать два года длинная. Фотографии, голосовые, смешные мемы, которые она присылала в семь утра. Катька, ты спишь? — бесконечное количество раз.
Я не стала листать до конца.
Положила телефон.
В кафе, где мы любили сидеть — там, на Пятницкой, с круглыми столиками и плохим капучино — мы последний раз были в декабре. Она тогда была какая-то молчаливая. Я думала: устала. Не спросила.
Надо было спросить.
Или — не надо. Я не знаю.
Я сидела на кухне и не знала очень многого. Не знала, была ли она мне подругой все эти годы — или я просто думала, что была. Не знала, можно ли доверять человеку так, чтобы не думать — а вдруг. Не знала, изменится ли что-то теперь — в том, как я буду разговаривать с людьми, как буду молчать.
Наверное, изменится.
Чай остыл. Я так и не выпила.
За окном зажглись фонари.
Прощай, Аня. Прости, что я не умела иначе. Ты тоже, наверное, не умела.
Как вы думаете — это предательство или просто правда, сказанная не вовремя? И можно ли вообще доверить подруге то, что однажды может быть использовано против вас?
