Гости пришли в семь. К восьми стол был накрыт: салаты, закуски, запечённая курица. Я поставила последнюю тарелку и выдохнула — всё получилось.
— Красиво, — сказала Лена, подруга Марата ещё с университета. — Кристина, ты волшебница.
Я улыбнулась. Наполнила бокалы.
Марат сидел во главе стола — довольный, расслабленный. Говорил громко, смеялся. Таким я его любила. Таким он бывал с гостями.
Разговор шёл про еду — как это часто бывает. Кто что умеет готовить, у кого какой секрет. Света рассказывала про маринад для шашлыка. Андрей перебивал её про мангал.
Марат поддел вилкой кусок курицы. Пожевал. Поднял голову.
— Вот Оля умела готовить плов, — сказал он. — Настоящий. С бараниной, с нутом. — И посмотрел в тарелку.
За столом стало тише. На секунду. Лена взяла бокал. Андрей что-то сказал про шашлык — не дослушав самого себя.
Оля — это его первая жена.
Я держала вилку. Курица на моей тарелке остывала.
Настоящий — эхом прошло у меня в голове.
Это был не первый раз. Первый раз был три года назад — Оля умела не обижаться по мелочам. Второй — Оля никогда не спорила при людях. Теперь вот плов.
Три раза за восемь лет. Но считала я их все.
Гости переглянулись — и продолжили разговор. Я тоже улыбнулась. Встала, чтобы принести хлеб. Дошла до кухни.
Остановилась у холодильника.
Стояла.
Восемь лет я была его женой. Не второй — единственной. По крайней мере, так я себе говорила.
Мы познакомились, когда мне было тридцать. Он — старше на пять лет, уже разведённый, уже со своей историей. Я знала про Олю. Он рассказывал сам — что не сложилось, что она хороший человек, что расстались нормально. Я думала: это честность. Мужчина, который не врёт про прошлое.
Оказалось, прошлое он просто не убрал.
Первые года три всё было хорошо. Он не сравнивал — или я не слышала. Мы съездили на море, сделали ремонт в коридоре, завели кота. Обычная жизнь, какой она и должна быть.
Потом начались эти фразы. Одна — и молчание. Будто и не было.
Я не устраивала сцен. Говорила себе: ну и что, у него была жизнь до меня. Это нормально. Зрелые отношения — это когда умеешь не цепляться.
Но где-то внутри я их считала. Каждую.
Сегодня был третий раз. При шести людях. За моим столом. С моей едой на тарелках.
Я вернулась в комнату с хлебом. Села. Улыбнулась — никто не заметил, что я уходила дольше обычного.
Разговор ушёл в другую сторону — политика, цены, у кого какие планы на лето. Марат рассказывал что-то про рыбалку.
Я слушала и не слышала.
На скатерти было пятнышко — маленькое, рыжее, от соуса. Я провела по нему пальцем. Скатерть была новая. Купила в октябре, в «Стокманне», когда ещё думала, что нас ждёт хорошая зима.
— Кристина, ты не ешь? — спросила Света.
— Ем, ем, — сказала я. — Просто задумалась.
— О чём думаешь? — улыбнулся Марат через стол. Добродушно. Он уже забыл. Или не заметил что сказал.
— О плове, — ответила я.
Он засмеялся. Подумал — шутка.
Лена посмотрела на меня. Мы с ней не были близки — она его подруга, не моя. Но она посмотрела именно так, как смотрят, когда понимают.
Я встала убрать тарелки.
На кухне стояла тишина — только гудел холодильник и доносился смех из комнаты. Я смотрела на раковину. На стопку чашек, которые надо было помыть. На магнит с Питера, который мы привезли пять лет назад.
Я думала: может, я всё преувеличиваю. Может, это просто слова. Мужчины не следят за тем, что говорят. Он не хотел обидеть.
Но потом подумала другое.
Он не хотел обидеть — и именно поэтому не понимает, что обидел. Он говорит что думает. То, что думает про Олю. То, что думает обо мне. И разница между тем и другим — вот она, в этих трёх фразах за восемь лет.
Он выбирает, что сказать вслух. Всегда выбирает.
Я вернулась. Разлила чай. Поставила торт — я его пекла вчера, три часа, с кремом из маскарпоне.
— О, торт! — обрадовался Андрей.
— Кристина, ты точно волшебница, — повторила Лена.
Марат кивнул с набитым ртом. Не сказал ничего.
— Вкусно? — спросила я его.
— Угу, — ответил он, не поднимая глаз.
Я посмотрела на него. На его руки. На то, как он держит вилку — небрежно, привычно, как держат вилку в своём доме.
Своём.
— Нужно ещё чаю? — спросила Света.
— Я принесу, — сказала я.
И снова встала.
В половине одиннадцатого гости начали собираться.
Я помогала Свете с пальто. Попрощалась с Андреем. Лена задержалась в прихожей дольше остальных — обняла меня. Ничего не сказала. Просто обняла.
Дверь закрылась.
Из комнаты донёсся голос Марата — он что-то говорил по телефону, смеялся. Наверное, кому-то из уходящих гостей. Привычка — ещё раз поговорить уже из-за двери.
Я пошла в спальню.
В комнате пахло едой — та тонкая смесь запахов, которая остаётся после вечеринки. Курица, красное вино, чужие духи. На тумбочке стояла моя кружка с остывшим чаем — я поставила её утром и так и не выпила.
Я открыла шкаф.
На верхней полке лежала дорожная сумка — тёмно-синяя, с молнией, которая немного заедает с левой стороны. Я взяла её. Положила на кровать.
Подумала про плов. Не про обиду даже — про саму картинку: Марат смотрит в тарелку и говорит про другую женщину. При людях. Как о чём-то обычном.
Это и есть обычное. Для него.
Я положила в сумку свитер. Джинсы. Зарядку. Умывалку. Делала это медленно, без суеты — как собираются в командировку, когда всё заранее обдумано.
За стеной смолк телефонный разговор. Послышались шаги — Марат пошёл на кухню. Звук воды. Он мыл посуду. Иногда он это делал сам, когда гости уходили.
Я застегнула сумку. Молния заела — потянула сильнее. Открылась.
Взяла паспорт из ящика тумбочки. Карту. Телефон.
Зеркало в прихожей отразило меня — в куртке, с сумкой через плечо. Обычная женщина, которая уходит куда-то по делам. Только половина двенадцатого ночи.
Я открыла дверь. Тихо. Замок щёлкнул — негромко, но в тишине это было слышно.
Никто не вышел из кухни.
Я спустилась на лифте. Вышла во двор. Апрельский воздух был холодным — я не взяла шарф, забыла. Постояла секунду.
Набрала подруге: «Можно к тебе на пару дней?»
Ответ пришёл быстро: «Конечно. Ключ под ковриком.»
Я вызвала такси.
Пока ждала, смотрела на окна нашего этажа. На кухне горел свет. Значит, Марат ещё мыл посуду.
Машина пришла через двенадцать минут.
Утром он позвонил в восемь сорок семь.
Я знаю точно — смотрела на экран.
Не взяла трубку. Написала сообщение:
«Я в порядке. Мне нужно время подумать. Не приезжай.»
Он перезвонил. Потом ещё раз. Потом написал: «Что случилось? Я не понимаю».
Я убрала телефон.
Лежала на диване у Маши, смотрела в потолок. Из кухни пахло кофе — Маша уже встала, ходила тихо, не тревожила. Хорошая подруга. Знает когда молчать.
Я думала: правильно ли я сделала?
Из-за слов? Из-за плова и двух других фраз за восемь лет?
Может, и нет. Может, надо было поговорить — прямо, без намёков. Сказать: Марат, ты делаешь это снова, и мне больно. Может, он бы услышал. Может, и нет.
Но я поняла кое-что другое.
Я молчала восемь лет не потому, что прощала. Я молчала потому, что боялась — что он скажет «ты всё выдумываешь». Что скажет: «Это просто слова». И я поверю. И снова останусь считать.
Три раза. Я считала три раза.
Он написал ещё одно сообщение: «Кристина, я не понимаю из-за чего. Объясни».
Я смотрела на экран долго.
Потом написала: «Оля умела готовить плов».
Он прочитал. Поставил галочки. Долго не отвечал.
Потом: «Это серьёзно?»
Я закрыла переписку.
Впервые за восемь лет я не объясняла. Не смягчала. Не думала, как сказать так, чтобы ему было удобно услышать.
Просто ушла.
Тихо. Без скандала. Пока он мыл посуду.
А вы бы вернулись — или тоже решили бы, что три раза достаточно?
