Катя поставила передо мной глубокую тарелку. От горячего бульона поднимался густой пар, оседая мелкими каплями на кухонном окне. Я механически взял ложку, провел большим пальцем по металлическому черенку. Три года я сидел за этим столом и заставлял себя глотать еду, делая вид, что всё в порядке. Три года я терпел эту жизнь, пытаясь убедить себя, что мы справились, что наш брак спасён, что мы перешагнули через ту грязь.
— Сметаны добавить? — спросила она.
Она стояла у плиты в домашней футболке, переминаясь с ноги на ногу. В её голосе звучала та самая суетливая забота, которая появилась в ней после возвращения из Казани. Тогда, три года назад, она приехала с профильной конференции, долго не могла смотреть мне в глаза, а потом я открыл её ноутбук, чтобы распечатать квитанцию за свет. Окно мессенджера было не закрыто. Там всё было предельно ясно. Всего один раз. Одна ночь в чужом городе с коллегой из самарского филиала. Она клялась, что была пьяна, что это ничего не значило, что она любит только меня. И я, как идиот, испугался одиночества в свои сорок два года. Испугался клейма неудачника. Сказал сквозь сжатые зубы: «Я прощаю».
— Нет, спасибо, так съем, — ответил я, глядя в тарелку.
Ложка звякнула о край фаянса. Я зачерпнул борщ, но рука предательски дрогнула. Капля сорвалась и упала на чистую скатерть, оставляя жирное красное пятно. Катя тут же бросилась к столу с влажной губкой. Она терла ткань так яростно, словно от этого пятна зависела вся её жизнь. Я смотрел на её тонкие запястья, на обручальное кольцо, которое блестело под тусклой лампой. Я тогда убрал салфетку в сторону и молча вышел в коридор.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Мы шли по проходам «Магнита», лавируя между тележками. В магазине пахло картоном и залежалыми яблоками. Катя шла чуть впереди, внимательно изучая желтые ценники. Она всегда была экономной, высчитывала каждую копейку. Я катил корзину следом, машинально бросая туда то, на что она указывала.
— Миш, смотри, твои любимые пельмени по акции, — она обернулась, держа в руках увесистую пачку. — Возьмем две? Положим в морозилку.
Она улыбнулась. Обычной, теплой улыбкой. В такие моменты я видел ту самую женщину, на которой женился. Без надрыва, без фальши.
— Давай две, — кивнул я.
Она положила пачки в корзину и вдруг мягко коснулась моей руки, лежащей на пластиковой ручке.
— Ты очень уставший в последнее время, — тихо сказала она. — Давай на выходных никуда не поедем. Просто останемся дома. Я напеку твоих любимых пирожков с капустой, скачаем какой-нибудь старый фильм. Тебе нужно отдохнуть.
В её глазах не было ни капли притворства. Она действительно хотела как лучше. Она старалась склеить то, что сама же и разбила. И от этого становилось только тошнее. Я смотрел на её пальцы, лежащие поверх моих, и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, тяжелый ком. Я мягко высвободил руку, сделав вид, что мне нужно поправить сползший пакет с молоком. Катя едва заметно вздохнула, но ничего не сказала. Мы пошли дальше к кассам. Я смотрел на её спину и думал о том, что она искренне верит в возможность амнезии. Верит, что если очень сильно стараться, если печь пирожки и заглядывать в глаза, то память сотрется.
Но тело ничего не забывало. Я нес пакеты до дома, ощущая, как ручки врезаются в ладони. Мы поднялись на пятый этаж. В этой старой маминой хрущевке не было лифта, и ступеньки давно истерлись по краям. Я открыл дверь своим ключом и поставил пакеты на тумбочку.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Вечером я сидел на диване в гостиной. Телевизор работал без звука, по экрану мелькали цветные пятна новостей. Катя возилась на кухне. Я огляделся по сторонам. Идеально ровные стены, дорогие флизелиновые обои, ламинат, который я укладывал сам, стирая колени в кровь. Один миллион двести тысяч рублей — все мои накопления, которые я вбухал в капитальный ремонт этой её наследной квартиры. Я хотел создать для нас идеальное гнездо. Я верил, что мы будем жить здесь долго.
Я встал, чтобы пойти на кухню за стаканом воды. Шаги по коридору были бесшумными — я был в одних носках. Дверь на кухню была приоткрыта. Катя стояла спиной ко мне, прижав телефон к уху.
— Мам, я больше не выдержу, — её голос дрожал, срываясь на сдавленный шёпот. — Я не знаю, что ещё сделать. Я перед ним на цыпочках хожу.
В трубке что-то неразборчиво проворчала её мать, Валентина.
— Да, он сказал, что простил! — Катя прислонилась лбом к стеклу окна. — Но он смотрит на меня как на пустое место. Я к нему прикасаюсь — он каменеет. Я живу с роботом, мам. Да, я оступилась. Я была дурой. Но я же всё поняла, я извинилась тысячу раз. Я выбрала его! Сколько можно меня наказывать? Он просто издевается.
Я замер в коридоре. Моя рука так и осталась висеть в воздухе в сантиметре от дверной ручки. Дыхание перехватило. Я смотрел на узкую полоску света из приоткрытой двери и чувствовал, как земля уходит из-под ног.
Я отступил назад. Вернулся в гостиную. Сел обратно на диван. Внутри всё клокотало от липкого чувства вины. А ведь она права. Я же сам сказал: «Проехали». Я сам принял решение не собирать вещи. Я сам остался. Может, это я садист? Может, я подсознательно мщу ей, высасывая из неё жизнь по капле? Если простил — так живи нормально. А если не можешь — зачем мучаешь человека?
Я встал и подошел к книжному шкафу. Начал переставлять книги. Аккуратно, корешок к корешку. Зачем-то поменял местами энциклопедию и старый томик стихов. Потом достал салфетку из пачки на столе и принялся методично протирать и без того чистую полку, собирая невидимую пыль. Я тер дерево до скрипа, сосредоточенно наблюдая, как волокна шпона меняют оттенок под влажной тканью. Я должен попытаться. Раз я остался, я должен вести себя как муж.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Ночью мы лежали в постели. В комнате было темно, только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в шторах. Я лежал на спине, уставившись в потолок. Катя повернулась ко мне. Матрас скрипнул. Она положила голову мне на грудь. Её рука скользнула по моему животу.
Мои мышцы мгновенно напряглись. Холод сковал всё тело, поднимаясь от живота к горлу, словно я проглотил кусок сухого льда. Кожа покрылась мурашками, но не от возбуждения — от глубокого, животного отторжения.
В нос ударил приторный запах её ванильного лосьона для тела. Но мозг сыграл злую шутку: сквозь сладкую ваниль вдруг пробился резкий, химический запах дешевого мужского парфюма. Того самого запаха, которым разило от её блузки, когда она вернулась с того вокзала. Я не чувствовал его три года, но сейчас он стоял в комнате так отчетливо, будто тот человек лежал здесь, между нами.
На кухне тяжело, с дребезжанием, включился компрессор старого холодильника. Этот монотонный гул бил по натянутым нервам, как молоток по наковальне. Капля за каплей. Дребезг пластика, вибрация мотора.
Во рту появился мерзкий, кислый привкус вчерашнего остывшего кофе. Я сглотнул, пытаясь избавиться от него, но горечь только усилилась, оседая на корне языка. Простыня под моими пальцами вдруг показалась невероятно грубой, похожей на наждачную бумагу. Я сжал ткань в кулаках.
Я скосил глаза вбок. На стене, возле самого плинтуса, чуть-чуть отклеился край обоев. Миллиметра на три, не больше. Мы клеили их вместе, ругались из-за стыков, смеялись, перемазанные клеем. Сейчас этот оторванный клочок бумаги казался самой важной вещью в комнате. Надо будет завтра купить маленький тюбик ПВА и подклеить, иначе угол совсем завернется и будет цеплять швабру при уборке.
Интересно, успею ли я завтра доехать до МФЦ до обеда, чтобы забрать справку из реестра? Талончик на одиннадцать тридцать. Если поеду на автобусе, точно опоздаю, там перекапывают теплотрассу.
Она приподнялась и коснулась губами моей шеи. И в эту секунду меня накрыло окончательно. Тело не обманешь. Можно заставить мозг произнести слова прощения. Можно вложить миллион в ремонт, можно улыбаться в магазине. Но тело помнит всё. Оно физически отторгает того, кто предал. Я больше не мог делить с ней одно пространство, дышать с ней одним воздухом, лежать на одних простынях.
Я резко сел, сбросив её руку. Катя отшатнулась.
— Миша? — испуганно прошептала она.
— Я не могу, — мой голос прозвучал глухо и хрипло.
— Что не можешь? — она села рядом, натягивая одеяло на грудь. — Я же ничего такого не сделала…
— Я не могу с тобой спать. Я встал с кровати. Босые ноги коснулись холодного ламината. — Я всё это время врал. Себе. Тебе. Я не простил.
— Но мы же семья! — её голос сорвался на плач. — Ты же обещал! Ты же сам решил остаться!
— Значит, я ошибся.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Утром я собирал вещи. Сунул в спортивную сумку джинсы, рубашки, ноутбук. Катя сидела на кухне. Она не плакала, просто смотрела в одну точку. Я нашел объявление на Авито еще ночью, пока она спала в гостиной. Съемная однушка на окраине Москвы. Шестьдесят пять тысяч рублей в месяц плюс залог. Мои вещи легко поместились в два чемодана и одну сумку. Ремонт, мебель, техника — всё осталось здесь.
Я застегнул молнию на сумке. Звук показался оглушительным в пустой квартире. Впереди была новая жизнь. Съемная квартира с чужой мебелью, пустота в шкафу и необходимость заново выстраивать каждый свой день. Мне было страшно начинать всё с нуля в сорок два года. Страшно осознавать, сколько времени и сил потрачено впустую. Но дышать вдруг стало удивительно легко, словно с груди сняли бетонную плиту.
Я вышел в коридор. Обулся. Катя так и не вышла из кухни. Я достал из кармана куртки связку ключей. Снял с кольца длинный ключ от нижнего замка и маленький плоский от верхнего.
Я положил их на тумбочку возле зеркала. Металл тихо звякнул о деревянную поверхность. Ключи легли ровно, параллельно друг другу. Я смотрел на них несколько долгих секунд, понимая, что больше никогда не вставлю их в замочную скважину этой двери.
Счёт закрыт. Я пытался играть в благородство три года, но тело оказалось честнее слов. Больше попыток не будет.
