Фольга блистера хрустнула громко, неестественно звонко для пустой квартиры.
Я стоял на коленях возле старой чугунной батареи на кухне матери. Рука с трудом пролезла в узкую щель между стеной и ребристым металлом. Пальцы наткнулись на пыль, высохший лист герани и маленькую горстку круглых белых таблеток.
Они лежали там, как рассыпанный бисер. Семь штук. Ровно на неделю.
Я медленно поднялся. Колени хрустнули. Положил найденное на стол, застеленный клеёнкой в цветочек. Три года я приезжал сюда каждый вечер. Три года мой маршрут после работы состоял из пробок на объездной, тусклого света в подъезде девятиэтажки и запаха корвалола, намертво въевшегося в мою одежду.
Сорок тысяч в месяц уходило на препараты, которые, как выяснилось только что, летели за батарею.
— Андрюша, ты чайник поставил? — донёсся из комнаты слабый, дрожащий голос матери.
Голос человека, который искренне считал себя праведником. Голос жертвы, которая решила принести себя в жертву ради моего блага, не спросив, нужно ли мне это кровавое подношение. Но тогда я ещё не знал, что эта находка за батареей — только начало самого страшного вечера в моей жизни.
За час до этого я стоял в аптеке возле торгового центра. Ноябрьская слякоть чавкала под ботинками, куртка промокла.
Провизор, женщина с усталыми глазами поверх очков, уже знала меня в лицо. Я протянул ей влажный рецепт. Она кивнула, ушла к шкафчикам и вернулась с тремя упаковками. Лекарства от давления, для поддержки сосудов головного мозга и дорогие капсулы для печени. Мать перенесла инсульт три года назад. Выкарабкалась чудом. Врачи сказали — жить будет долго, если строго соблюдать режим.
Я приложил карту к терминалу. Экран пискнул, списывая сумму, равную половине моей недельной зарплаты.
Пять раз за этот год скорая увозила мать с кризом. Пять раз я срывался с работы, нарушал сроки по проектам, слушал выговоры начальства и мчался в реанимацию. Врачи разводили руками. Давление скакало непредсказуемо.
— Стрессы, наверное, — говорила мне дежурная медсестра в сентябре, пряча глаза. — Или пропускает приём.
Я тогда не поверил. Мать казалась такой хрупкой, такой зависимой. Она всегда плакала, когда я привозил пакеты с аптечным крестом.
Но сегодня, когда я зашёл на кухню помыть чашку, мой взгляд случайно упал на плинтус. Там лежал маленький белый кругляшок. Я нагнулся. Потом посветил фонариком телефона за батарею. И пазл сложился.
Я ехал к ней каждый день не потому, что был хорошим сыном. Я ехал, потому что боялся. Боялся звонка с незнакомого номера. Боялся стать тем, кто не уберёг. И мать это знала. Она вила из моего страха верёвки, называя это заботой обо мне.
Я снял куртку. Взял с тарелки одну из найденных за батареей таблеток и пошёл в комнату.
Мать сидела в кресле перед включённым телевизором. По экрану беззвучно бегали какие-то люди в ток-шоу. На коленях у неё лежал вязаный плед.
— Чайник греется, — сказал я, останавливаясь напротив неё.
Она подняла глаза. Лицо бледное, седые волосы аккуратно убраны под заколку.
— Спасибо, сынок. Ты иди домой, Лена тебя заждалась, наверное.
Лена ушла от меня восемь месяцев назад. Собрала сумку в коридоре, пока я в очередной раз вызывал матери скорую, и тихо закрыла дверь. Я сказал об этом матери только один раз. Она сделала вид, что забыла. Ей было удобно забыть.
Я протянул руку, раскрывая ладонь. Белая таблетка лежала на линии жизни.
— Что это, мам?
Она посмотрела на мою руку. Глаза на секунду расширились, но тут же сузились, превратившись в две непроницаемые щёлки.
— Мусор какой-то. Ты где это подобрал?
— За батареей на кухне. Там ещё штук сорок. Ты не пьёшь гипотензивное.
Мать отвернулась к телевизору. Её губы сжались.
— Мне от них тошнит.
— Врач сказал, что без них у тебя будет повторный инсульт. Ты мне клялась, что пьёшь всё по часам.
— Врач много знает! — голос матери вдруг окреп, в нём зазвенела сталь. — Я сама чувствую свой организм.
— Пять раз скорая за год, мам. Пять. Я чуть работу не потерял.
Она резко повернулась. В глазах стояли слёзы, но это были не слёзы раскаяния. Это было оружие массового поражения.
— Вот! Я так и знала! — выкрикнула она. — Я мешаю тебе жить! Из-за меня у тебя проблемы. Я всё вижу, Андрей. Вижу, как ты вздыхаешь, когда заходишь. Вижу, как смотришь на часы.
Я молчал. Потому что это была правда. Я действительно вздыхал. Я действительно ненавидел эти вечерние визиты, пахнущие болезнью и увяданием. Я отдал ей три года своей свободы. Может, я сам виноват? Может, я был слишком прозрачен в своей усталости, и она почувствовала себя лишней?
Но то, что она сказала дальше, стёрло все мои сомнения.
— Я не хочу быть обузой, — её голос дрогнул, переходя в трагический шёпот. — Пусть Господь скорее заберёт меня. Я просто перестала пить яд, который вы в меня пихаете. Так будет лучше. Всем. И тебе в первую очередь.
— Ты не Господа ждёшь, — процедил я, чувствуя, как холодеют пальцы. — Ты убиваешь себя медленно, чтобы я каждый день смотрел на это и чувствовал себя ничтожеством.
— Не смей так говорить с матерью! — она ударила ладонью по подлокотнику. — Я освобождаю тебя!
— Ты приковываешь меня к себе намертво.
Я достал из кармана новый блистер, который только что купил. Выдавил одну таблетку. Налил воду из графина, стоящего на тумбочке.
— Пей.
— Нет.
— Пей, мама.
Она резким движением отмахнулась. Моя рука дрогнула. Белый кругляшок выскользнул из пальцев и покатился по паркету под диван. Вода расплескалась на ковёр.
Мать победно сжала губы. Она выиграла этот раунд. Как выигрывала все предыдущие.
Я смотрел на мокрое пятно на ковре. В ушах шумело.
В комнате стало очень тихо. Я слышал, как за окном ветер бьёт веткой сирени о стекло. Шарк. Шарк.
Она не хотела умирать. Она хотела власти.
Мой взгляд медленно перешёл на блистер в моей левой руке. Там оставалось тринадцать таблеток. Сильнейший препарат. Снижает давление так, что без рецепта его не купишь. Для человека с её гипертонией — спасение. Для человека с моим нормальным давлением — реальная угроза остановки сердца.
Я чувствовал запах пыли от ковра. Чувствовал, как влажная рубашка липнет к спине.
Таймер на микроволновке на кухне издал короткий писк.
Я медленно, глядя ей прямо в глаза, поднёс блистер к лицу. Фольга снова хрустнула. Одна таблетка упала на ладонь. За ней вторая. Третья.
— Что ты делаешь? — её голос изменился. Трагизм пропал. Появился настоящий, первобытный испуг.
Я выдавил четвёртую. Пятую. Горсть белых кругляшков неприятно холодила кожу.
— Андрей!
Я закинул всё в рот. Вкус был горьким, меловым. Я сделал глоток прямо из графина, проливая воду на подбородок и грудь. Глотнул. Почувствовал, как ком из таблеток царапает горло, опускаясь внутрь.
Мать вжалась в кресло. Её рот открылся, но звука не было.
Я поставил графин на стол. Стук стеклянного дна о дерево прозвучал как выстрел.
— Мы же не хотим быть обузой, — сказал я тихо. — Мы же хотим освободить место.
— Выплюнь! — закричала она, срывая с себя плед. — Ты же здоровый! Тебе нельзя! Выплюнь сейчас же!
Она попыталась встать, но ноги не держали. Она сползла на пол, цепляясь за мои брюки.
— Скорую! — кричала она, шаря руками по тумбочке в поисках домашнего телефона. — Скорую, Господи!
Я не двигался. Я смотрел на неё сверху вниз. Впервые за три года она двигалась так быстро. Впервые она не думала о себе.
Вызов принят. Ожидайте, бригада направлена.
Время 20:14.
Телефон в её дрожащих руках выпал на ковёр. Она смотрела на меня снизу вверх. По её лицу текли настоящие слёзы, размазывая морщины.
— Зачем, сынок? Зачем? — шептала она.
— Чтобы ты увидела, как выглядит твоя любовь, — ответил я и сел на диван, чувствуя, как начинает кружиться голова.
Скорая приехала через двадцать минут. Мне промывали желудок прямо в ванной, ругаясь матом. Врач, молодой парень с синяками под глазами, вколол мне антидот и измерил давление. Оно упало до критического уровня, но жить я должен был.
Мать сидела на кухне. Она выпила свои таблетки при фельдшере. Без споров. Без речей о жертвенности. Молча проглотила и запила водой.
На следующий день я не поехал к ней после работы.
Я приехал в субботу. Утром. Не один.
— Мама, это Зинаида, — сказал я, открывая дверь своим ключом и пропуская вперёд крепкую женщину в строгом пальто. — Она медсестра. Будет приходить к тебе дважды в день. Давать таблетки. Проверять давление. Покупать продукты.
Мать стояла в коридоре, кутаясь в шаль. Её взгляд метнулся ко мне, потом к Зинаиде.
— Ты отдаёшь меня чужим людям? — тихо спросила она.
— Я отдаю заботу о твоём здоровье профессионалу.
Я достал из кармана свою связку ключей. Отцепил длинный ключ от её замка. Положил на тумбочку возле зеркала.
— Я буду приезжать по воскресеньям. Звонить по вечерам. Но контролировать твои прятки с лекарствами я больше не буду. Хочешь жить — Зинаида поможет. Хочешь умереть — это будет твой выбор, а не моя вина.
Я закрыл дверь. Тихо. Без скандала.
Спускаясь по лестнице, я чувствовал странную лёгкость в груди. Правильно ли я поступил? Я не знаю. Должен ли сын терпеть манипуляции до конца своих дней, расплачиваясь собственной жизнью за факт своего рождения?
Впервые за три года я посмотрел на себя в зеркало лифта без стыда. Я больше не был заложником.
А как считаете вы? Должен ли был сын дальше уговаривать мать, или жёсткие границы — единственный способ спасти обоих в такой ситуации?
Поделитесь мнением в комментариях, ставьте лайк и подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые истории.
