— Я нагулялся и вернулся! — заявил Максим, переступая порог моей квартиры.
На его левом сгибе локтя лежал сверток в синем флисовом одеяле. Сверток тихо сопел, пуская пузыри из слюней. Правой рукой Максим придерживал черную спортивную сумку, у которой давно заедала молния. Эту сумку я покупала ему три года назад для походов в тренажерный зал. Из приоткрытого кармана торчала мятая пачка влажных салфеток.
Он шагнул прямо на чистый коврик, не вытирая подошвы кроссовок. С кроссовок капала майская грязь — во дворе уже третий день перекладывали трубы, и асфальт превратился в месиво.
Восемь месяцев назад, прошлой осенью, он стоял на этом же коврике с этой же сумкой. Только тогда молния была застегнута до конца, а сам он пах дорогим парфюмом, который я подарила ему на годовщину. Тогда он завязывал шнурки и говорил в пол, не поднимая глаз, что встретил родственную душу. Девушку, которая не требует от него стабильной работы и не пилит за разбросанные вещи. Сказал, что я слишком зажатая, слишком правильная, а ему нужен полет.
Я смотрела на него сейчас. От полета не осталось и следа. Под глазами залегли темные круги, щетина отросла клоками, а куртка пахла сыростью. С лестничной клетки потянуло сквозняком. Гудел старый мотор лифта. Соседская собака тявкнула за стенкой. Я стояла, вцепившись пальцами в ручку входной двери, и не делала ни шагу назад, чтобы пропустить его в коридор.
— Ты пустишь или мы так и будем в подъезде стоять? — он качнул левой рукой, указывая на младенца. — Малой замерз уже.
Тогда я еще не понимала, до какой степени абсурда дойдет этот вечер.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Я отступила вглубь коридора. Максим протиснулся мимо меня, задев косяк сумкой. Бросил ее прямо на банкетку, прошел в зал и осторожно положил синий сверток на мой светлый диван.
На кухне щелкнул термопот — я только что поставила греться воду для чая.
Максим тяжело опустился на табуретку, вытянув длинные ноги в грязных кроссовках так, что они заняли половину прохода. Он потер лицо обеими руками.
— Он с утра ничего не ел, Даш, — голос у него был тихий, надтреснутый. Нормальный, человеческий голос уставшего мужчины. — А я не знаю, какую воду в эту смесь лить. Кипяченую или из-под крана можно? На пачке мелко написано, я не разобрал.
Он достал из кармана куртки пластиковую бутылочку с желтоватой соской и поставил ее на стол. Рядом лег начатый пакет сухой детской смеси.
Я смотрела на этот пакет. На ценнике маркером было выведено «850 р». Семь лет мы прожили в браке. Семь лет я в одиночку тянула оплату коммуналки в этой квартире, покупала продукты по акциям в «Пятерочке», откладывала с зарплаты логиста на наш совместный отпуск, в который мы так ни разу и не съездили. Три раза за эти годы он уходил «искать себя», хлопал дверью, исчезал на неделю-две, а потом возвращался с виноватым лицом. Я прощала. Варила суп, стирала его вещи. Мне было тридцать шесть, и где-то глубоко внутри сидел липкий стыд: я просто боялась остаться одна. Боялась статуса «разведенки», пустой квартиры по вечерам, вопросов мамы.
Я взяла бутылочку. Открутила крышку. Внутри кисло пахло свернувшимся молоком.
— Воду нужно кипятить. И остужать, — я подошла к раковине и пустила горячую струю, промывая пластик.
— Я так и думал, — выдохнул он с облегчением. — Сделай, а? Ты же умеешь. Ты вон с племянниками сколько сидела.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Я насыпала порошок в чистую бутылку, залила водой из термопота, разбавила холодной из фильтра. Взболтала. Поставила на стол перед ним.
— Где Алина? — спросила я, вытирая руки полотенцем.
Максим ответил не сразу. Он долго крутил бутылочку в пальцах, глядя, как внутри перекатывается белая жидкость.
— Ушла, — наконец произнес он. — Сказала, что не справляется. Что молодая еще, жизнь проходит мимо. Записку оставила на столе. Написала: «Прости, масик, я не создана для пеленок. Отвези его моей матери». А ее мать в другом регионе, трубку не берет.
— А ты, значит, нагулялся? — Да. Я все понял, Даш. — Он поднял глаза. В них стояла привычная, отработанная годами мольба. — Эти полгода — как в тумане. Там одни тусовки, кредитки пустые, в квартире бардак. Я понял, что ты — единственная нормальная женщина. Надежная. С тобой можно семью строить, будущее планировать. Ты хозяйственная. Ребенку мать нужна стабильная, а не эта… стрекоза.
Я взяла со стола желтую поролоновую губку и принялась вытирать и без того чистую столешницу. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Ровными движениями оттирала невидимое пятно. В голове на секунду мелькнула предательская мысль: а ведь ребенок действительно ни в чем не виноват. Мать сбежала, отец бестолковый. Если я их сейчас выставлю — куда они пойдут на ночь глядя? В гостиницу? Денег у Максима наверняка нет. Может, пусть переночуют, а завтра…
В этот момент на столе загорелся экран его телефона. Максим всегда отключал звук, но никогда не переворачивал аппарат экраном вниз. Привычка.
Сверху выплыло уведомление из мессенджера. Контакт «Мама».
Ну что, пустила тебя эта дура? Ты про долг за машину пока не говори, дави на жалость малым. Она безотказная, растает. Главное закрепись в квартире.
Максим дернулся, потянулся к телефону, но я успела прочитать текст. Моя рука с губкой замерла на краю стола.
— Надежная, значит, — я отложила губку. — Безотказная.
— Даш, ты не так поняла. Мать просто переживает.
— Что за долг за машину, Максим?
Он отвел взгляд в окно. За стеклом темнело.
— Да там… фигня. Взял автокредит, оформил на Алину, а платить мне. Коллекторы звонят.
⊰✫⊱ ⊰✫⊱ ⊰✫⊱
Я перестала слышать его оправдания. Время в кухне замедлилось, сжалось до размеров одной конкретной секунды.
Я стояла и смотрела на его руки.
Пахло мокрой шерстью его куртки и почему-то дешевым табаком, хотя Максим раньше курил только электронные сигареты. За стеной утробно гудел холодильник — нужно было вызвать мастера еще месяц назад, фреон отходил. Мои пальцы, сжимавшие край столешницы, заледенели от напряжения. Я чувствовала подушечками пальцев каждую царапину на пластике, каждую шероховатость. «Надо купить новые фильтры для воды», — мелькнула совершенно посторонняя, пустая мысль.
В зале тихонько крякнул и завозился младенец.
Максим тоже услышал. Он оживился, словно этот звук давал ему какое-то неоспоримое право диктовать условия.
— В общем, так, — он хлопнул ладонями по коленям, поднимаясь с табуретки. — Я в спальне лягу, устал как собака. А ты малого пока в зале устрой, на диване. Ночью покормишь, если проснется, бутылочка вот. Завтра съездим, купим кроватку бэушную. Ты же всегда хотела ребенка, Даш. Вот, считай, готовый. Справимся.
Он потянулся к бутылочке.
Я перехватила ее первой. Пластик был еще теплым.
— Сумку взял, — сказала я. Голос прозвучал сухо, без единой эмоции.
— Чего? Даш, хорош дуться. Я же извинился.
— Сумку. Взял. — Я шагнула в коридор. Схватила черную ручку, рванула вверх. Сумка оказалась тяжелой. Я выставила ее за порог, прямо на грязный лестничный бетон. — И ребенка забрал.
— Ты в своем уме?! Куда я с ним?! — он сорвался на крик, шагнув за мной. — Он замерзнет на улице!
— К матери. К Алине. В опеку. Мне плевать. —
Он кричал еще минут десять. Называл меня бесплодной истеричкой, сухарем, животным. Я молча стояла у открытой двери. Когда из зала донесся громкий плач проснувшегося ребенка, Максим выругался, пошел в комнату, подхватил синий сверток одной рукой и, не глядя на меня, вывалился в коридор подъезда.
Я захлопнула дверь. Дважды повернула собачку замка.
Стало очень тихо.
В груди зияла пустота, но вместе с ней по венам разливалось что-то холодное и кристально чистое. Мне больше не было стыдно. Я больше не боялась пустой квартиры. Я посмотрела на прихожую. На светлом линолеуме остался четкий, грязный след от его кроссовка.
Я пошла на кухню, взяла ту самую желтую губку, намочила ее под краном. Вернулась в коридор и долго, с нажимом оттирала грязный след, пока линолеум не заскрипел от чистоты. Губку я не стала мыть. Просто выбросила в мусорное ведро вместе с начатым пакетом детской смеси.
Семь лет — это слишком высокая цена за понимание того, что предательство не лечится. Счета закрыты. Больше спасать некого.
