Нотариус зачитывал медленно. Казённые слова, казённый голос.
Татьяна сидела у окна и смотрела на его руки — жёлтые пальцы, синяя ручка, стопка бумаг. За восемь лет она бывала в этом кабинете дважды: когда оформляла доверенность на себя и сейчас. Тогда бабушка ещё ходила. Держалась за её руку.
Инна сидела напротив — в белой блузке, с красивой сумкой. Приехала с мужем. Последний раз Татьяна её видела на прошлый Новый год, за столом, когда Инна сказала «бабуль, ты ещё огурчик» — и бабушка засветилась.
Она умела светиться от всех. Это было её устройство.
Восемь лет. Не потому что рассчитывала. Просто больше некому было.
Мать Татьяны — на севере, со своей семьёй. Инны мать — давно в Краснодаре. Остальные внуки: трое, звонили по праздникам. Инна присылала открытки — красивые, с подписью от руки. Последняя — с нарисованными тюльпанами. Татьяна нашла её на тумбочке, когда разбирала вещи.
Бабушка хранила все. В коробке из-под конфет.
Нотариус сделал паузу. Откашлялся. Продолжил.
Татьяна уже слышала это слово — «поровну» — но пока оно до неё не доходило. Как будто между ней и этим словом было стекло.
Потом дошло.
───⊰✫⊱───
Бабушкина квартира пахла корвалолом и старым деревом.
Татьяна вошла сразу после нотариуса — ключи у неё были с собой, как всегда. Сняла пальто, повесила на крючок — тот самый, который они с дедом купили ещё в восьмидесятых, медный, с завитком. Татьяна каждый раз думала: надо бы поменять. Не меняла.
На кухне стояла чашка. Та, из которой бабушка пила чай последние два года — голубая, с отколотым краешком. Татьяна мыла её каждое утро. Привыкла.
Она прошла в комнату. Села на диван — продавленный, с накрахмаленной салфеткой на спинке. Восемь лет она сидела здесь: читала вслух, смотрела сериалы, разгадывала кроссворды. Бабушка любила кроссворды. В последний год уже не могла писать — Татьяна называла клетки вслух, бабушка подсказывала буквы.
Сорок два раза за восемь лет она ночевала здесь. Это она помнила точно — записывала, чтобы потом отчитаться перед матерью. Мать говорила «молодец, доченька», и больше ничего.
Инна не позвонила после нотариуса. Может, ещё позвонит. Может, нет.
Татьяна смотрела на голубую чашку. Чашка никому не нужна. В завещании она не упомянута.
───⊰✫⊱───
Инна позвонила через час.
— Тань, ты как? — голос тёплый, чуть виноватый. — Я понимаю, ты расстроена.
Татьяна стояла у окна. Во дворе бегала собака — рыжая, без поводка. Хозяин шёл следом и не торопился.
— Ну как ты? — Инна ждала.
— Нормально, — сказала Татьяна.
— Слушай, я хотела сразу сказать — я не знала, что бабуля так напишет. Честно. Я думала, она тебе больше оставит. По-человечески.
Татьяна не ответила. Смотрела на собаку.
Хозяин наконец догнал её. Взял на поводок. Собака не сопротивлялась — просто шла рядом.
— Ты же понимаешь, она хотела как лучше, — продолжала Инна. — Чтобы никто не обиделся. Она так думала — всем поровну, и всё честно. Это же бабуля, она не могла иначе.
— Да, — сказала Татьяна. — Она не могла.
Это была правда. Бабушка жила по такому закону — любовь не делится на большую и маленькую, все внуки одинаковые. Татьяна знала это всегда. Просто не думала, что этот закон распространится и сюда.
Может, и зря не думала.
— Тань, ты не молчи. Скажи что думаешь.
— Я думаю, всё правильно, — ответила Татьяна. — Её воля.
Долгая пауза.
— Ну и хорошо, — сказала Инна. — Я рада, что ты так думаешь. Слушай, а насчёт квартиры — как вообще? Её же не разделить физически. Надо будет как-то договориться — может, продать и поделить, или кто-то выкупает долю у другого. Ты как смотришь?
Вот оно.
Татьяна слышала, как Инна на оглашении спросила про квартиру — нотариус тогда сделал паузу, поднял глаза. Кто-то кашлянул. Инна не заметила. Или заметила — и всё равно.
— Не знаю ещё, — сказала Татьяна. — Мне надо подумать.
— Конечно, конечно, не торопись. — Инна помолчала. — Ты не обижайся, да? Бабушка тебя очень любила, ты же знаешь. Просто она любила всех.
— Знаю.
Татьяна смотрела на голубую чашку. Думала: может, я сама виновата. Ухаживала — и молчала. Никогда не говорила бабушке: мне нужно чтобы ты это учла. Не говорила — потому что не за это ухаживала. А теперь стою здесь и злюсь.
На кого? На бабушку, которой уже нет? На Инну, которая просто жила своей жизнью и ни о чём не просила?
Или на себя — за то, что где-то внутри всё-таки рассчитывала?
— Ну, не пропадай, — сказала Инна. — Созвонимся.
— Угу, — ответила Татьяна.
Связь прервалась.
За окном двор был пустым. Собака ушла.
───⊰✫⊱───
Татьяна не уходила из квартиры ещё два часа.
Ходила из комнаты в кухню и обратно. Не по делу — просто ходила. Из кухни тянуло старым деревом и чем-то сладким — бабушка последние полгода любила ирисы «Золотой ключик», держала вазочку на подоконнике.
Вазочка ещё стояла. Ириска одна осталась.
Из соседней квартиры доносился телевизор — новости, потом реклама. Татьяна узнала голос диктора. Восемь лет слышала через стену.
Она открыла ящик комода. Там лежала коробка из-под конфет — синяя, с золотым вензелем. Татьяна знала, что в ней. Открытки. Все, за все годы.
Достала одну. Инна — тюльпаны, красивый почерк: «Бабулечка, здоровья тебе, целую, ждём тебя в гости!»
Татьяна положила открытку обратно. Закрыла коробку.
Руки немного дрожали — она заметила только сейчас. Положила ладони на крышку комода. Дерево было холодным. Шершавым — лак давно облез с краёв.
Восемь лет она вела её под руки в туалет. Восемь лет.
И это не считается. Не потому что плохо. А потому что бабушка решила — любовь не взвешивают.
Татьяна вышла в прихожею. Надела пальто. Посмотрела на медный крючок.
Взяла телефон. Нашла контакт.
«Инна»
Постояла.
Потом нашла то, что искала.
Удалить контакт?
Она нажала.
Не из злости. Не чтобы наказать.
Просто поняла: ей не нужен человек, который первым делом спрашивает про квартиру. Даже если этот человек ни в чём формально не виноват.
Даже если бабушка любила их обеих одинаково.
───⊰✫⊱───
Голубую чашку она взяла с собой.
Больше ничего. Шкатулку с брошками разберут потом, когда дойдут руки. Квартира — это отдельный разговор, с юристом, не с Инной.
Дома Татьяна поставила чашку на полку. Рядом с кружкой, из которой пьёт сама. Странно смотрятся рядом — голубая со сколом и белая с логотипом какого-то банка.
Она долго смотрела на них.
Восемь лет — это не жертва. Она не жертвовала. Она просто была рядом, потому что так вышло и потому что бабушка нравилась ей — с кроссвордами, с корвалолом, с этим запахом старого дерева. Было хорошо сидеть рядом. Читать вслух.
Но чашку всё равно взяла.
Потому что кто-то должен её взять. Кто знал, что она голубая.
И теперь я одна. Совсем.
Нет — не совсем. Просто без бабушки. Без Инны. Без надежды, что будет иначе.
Телефон молчал.
───⊰✫⊱───
Она поступила правильно или всё-таки перегнула — стоило ли обрывать связь с сестрой из-за того, что бабушка сама так решила?
