Сообщение пришло в среду, в половину одиннадцатого вечера.
Наташ, привет. Это Дима Соколов. Нашёл тебя через Ленку. Буду в вашем городе на следующей неделе. Можем увидеться?
Я смотрела на экран и не понимала, что чувствую. Двадцать пять лет. Четверть века. Последний раз мы виделись на выпускном — он танцевал с Маринкой Федосеевой, а я делала вид, что мне всё равно.
Мне не было всё равно.
Андрей сидел рядом на диване, смотрел что-то на ноутбуке.
— Слушай, — сказала я. — Мне написал человек из школы. Хочет встретиться.
Он не поднял глаза от экрана.
— Ну и встреться.
Я ждала чего-то другого. Не знаю чего. Может, вопроса — кто такой. Может, лёгкого напряжения в голосе. Хоть чего-нибудь.
— Это моя школьная любовь, — сказала я. Почти специально. Проверяла.
Андрей наконец посмотрел на меня. Секунду. Потом снова в экран.
— Ну и что. Было двадцать пять лет назад.
Я взяла телефон и пошла на кухню. Налила воды. Выпила стоя, глядя в окно. Во дворе горел один фонарь — тот, который у детской площадки. Остальные не работали уже месяца три, я всё собиралась написать в управляющую компанию.
Не написала.
Я тогда сказала себе: Андрей просто устал. Работа, конец недели, пятница. Не ревнует — потому что доверяет. Это хорошо. Это правильно.
Я почти убедила себя.
Почти.
Диме я ответила на следующий день. Коротко: «Привет. Можем встретиться в кафе».
Он предложил «Шоколадницу» у вокзала — в среду, в семь вечера. Я согласилась и сразу почувствовала себя странно. Не виновато. Просто странно. Как будто делаю что-то, что давно надо было сделать, но непонятно зачем.
Весь понедельник и вторник я ждала, что Андрей спросит. Хоть что-нибудь. Как зовут. Где познакомились. Надолго ли приехал.
Он не спросил.
В среду я оделась тщательнее, чем обычно. Не нарядно — просто аккуратно. Серое платье, которое давно не надевала. Андрей стоял на кухне, пил кофе.
— Ты куда? — спросил он.
— Я же говорила. Встреча.
— А, да, — кивнул он и снова уставился в телефон. — Не задерживайся.
Не задерживайся. Как будто я еду в МФЦ за справкой.
Я вышла на лестничную площадку, нажала кнопку лифта. Наш дом — двенадцатиэтажка, лифт старый, едет долго. Я стояла и смотрела на цифры над дверью. Восемь. Семь. Шесть.
Думала: зачем я вообще иду. Не к Диме — это понятно, просто старый знакомый. Но зачем. Что я хочу получить от этого вечера.
Пять. Четыре.
Ответа не было.
Дима почти не изменился. Немного поседел на висках, появились морщины вокруг глаз — но смеялся так же, как в восьмом классе. Широко, немного запрокидывая голову.
Мы взяли кофе. Потом ещё по одному. Разговаривали легко — про одноклассников, про то, кто где живёт, кто с кем развёлся. Лена Курочкина уехала в Краснодар. Серёжа Петров стал директором школы — той самой, нашей.
— Ты не изменилась, — сказал Дима.
— Изменилась, — ответила я.
— Нет. Та же.
Я смотрела на него и думала, что он, наверное, говорит это всем. Или не всем — может, искренне. Двадцать пять лет назад я бы умерла от счастья, услышав это. Сейчас просто улыбнулась и отпила кофе.
Он рассказывал про себя. Развёлся три года назад — двое детей, живут с бывшей женой в Екатеринбурге. Работает в строительной компании, ездит по регионам. Одиноко, говорит. Устал от гостиниц.
— Вы с мужем давно? — спросил он.
— Девятнадцать лет.
Он присвистнул.
— Серьёзно. Счастлива?
Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
— Да, — сказала я.
Он смотрел на меня спокойно. Не давил, не ждал другого ответа. Просто смотрел.
И почему-то именно это молчание оказалось невыносимым. Я подумала: вот сидит человек, которого я не видела двадцать пять лет. Он смотрит на меня и молчит — и мне хочется рассказать ему всё. Про «встреться если хочешь». Про кофе в одиночестве на кухне. Про фонарь во дворе, который не чинят третий месяц, и про то, что я так и не написала в управляющую компанию, потому что не знаю — зачем стараться, если никто не заметит.
Я ничего не рассказала.
Около девяти Дима предложил ещё по бокалу вина — тут недалеко есть место, он знает. Я почти согласилась. Рука уже потянулась за пальто.
— Слушай, — сказал он, и голос стал чуть тише. — Я в гостинице до пятницы. Если хочешь — поехали. Просто поговорим. Ты сама решишь.
Я надела пальто. Медленно. Застегнула все пуговицы.
— Дима, — сказала я. — Ты хороший. Правда. Но нет.
Он кивнул. Без обиды, без попытки переубедить. Просто кивнул — и я почему-то уважала его за это больше, чем за всё остальное.
Мы вышли на улицу. Попрощались у метро. Он поехал в свою сторону, я — в свою.
В вагоне было тепло и людно. Я стояла, держась за поручень, и думала не о Диме.
Я думала об Андрее. О том, что он сказал «встреться если хочешь» — и не спросил больше ничего. Может, он просто доверяет. Может, он просто устал. Может, за девятнадцать лет человек устаёт бояться — это нормально, это бывает.
А может — он просто давно не боится меня потерять.
Я не знала, какой ответ страшнее.
Домой я приехала в половину одиннадцатого.
В прихожей горел ночник — тот маленький, у зеркала. Андрей его всегда включал, когда ложился спать раньше меня. Раньше я думала — это забота. Он знает, что я не люблю заходить в темноте.
Теперь подумала: просто привычка.
Из спальни ничего не доносилось. Тишина.
Я сняла пальто. Повесила. Разулась. Всё это — очень медленно, как во сне. На вешалке висели его куртка и шарф. Серый, клетчатый — я подарила на прошлый день рождения. Он тогда сказал «спасибо» и повесил. Носит иногда.
Я прошла на кухню. Включила свет. На столе стояла его кружка — недопитый чай, уже холодный. Рядом лежал телефон. Экран тёмный.
Я взяла кружку. Поставила в раковину. Постояла.
За окном тихо ехала машина. Фары мазнули по стене — и погасли.
Потом я зачем-то открыла холодильник. Просто открыла и смотрела внутрь. Там был суп в кастрюле — я варила в воскресенье. Половина батона. Масло. Три яйца.
Обычный холодильник. Обычная жизнь.
Закрыла.
Пошла в спальню. Толкнула дверь тихо, чтобы не разбудить.
Андрей спал. На его половине. На спине, одна рука на груди. Лицо спокойное — всегда спал крепко, с первого дня знакомства.
Я стояла в дверях и смотрела на него.
Девятнадцать лет. Он уснул в половину одиннадцатого.
Не ждал. Не волновался. Не написал ни одного сообщения — я проверила в метро, специально.
Я не злилась. Это было хуже злости. Внутри было тихо и как-то очень пусто — как в той комнате, из которой вынесли мебель, и ещё остался запах, и след на полу, а самой комнаты уже нет.
Я вышла из спальни. Прикрыла дверь.
Постояла в коридоре. Минуту. Может, две.
Потом достала чемодан с антресолей — тот, маленький, с которым езжу в командировки. Открыла. Начала складывать. Аккуратно, без спешки. Смена белья. Свитер. Зарядка. Паспорт.
Руки не дрожали.
Я написала маме: «Могу приехать?»
Она ответила через минуту: «Конечно. Что случилось?»
Я набрала: «Потом расскажу» — и отправила.
Потом взяла телефон Андрея со стола. Написала ему сообщение.
Встретилась. Всё хорошо. Ничего не было. Уехала к маме. Не звони сегодня.
Поставила телефон обратно. Экраном вниз.
Взяла чемодан. Взяла пальто. Вышла. Дверь закрылась тихо — замок щёлкнул еле слышно.
У мамы я сидела на кухне до двух ночи. Она не задавала лишних вопросов — только поставила чай и села напротив. Мама умеет молчать рядом. Это редкое умение.
— Он изменил? — спросила она наконец.
— Нет.
— Ты?
— Тоже нет.
Она кивнула. Помолчала.
— Тогда что?
Я держала кружку двумя руками. Чай был горячим — пальцы грелись.
— Он сказал «встреться если хочешь», — ответила я. — И уснул.
Мама смотрела на меня. Долго. Потом тихо сказала:
— Понятно.
Больше она ничего не спрашивала.
Андрей написал утром. Одно сообщение.
Ты в порядке?
Я смотрела на эти три слова. Не знала, что ответить. Написала «да» — и убрала телефон.
Не знаю, что будет дальше. Может, вернусь. Может, поговорим — по-настоящему, не так как последние несколько лет, когда оба делали вид, что всё нормально. Может, окажется, что он просто устал и доверял — и я сделаю из этого трагедию на пустом месте.
Может.
Но той ночью я стояла в дверях спальни и смотрела, как он спит. И поняла одну вещь, которую не хотела понимать давно.
Страшно не когда тебя ревнуют.
Страшно — когда перестают.
