Я нажала на зелёную трубку в списке контактов Игоря. Мой собственный телефон стоял на зарядке на кухонном столе с абсолютно чёрным экраном, а нужно было срочно сказать Марине, чтобы она не покупала тарталетки для вечерних посиделок. Я уже взяла две упаковки по акции в «Пятёрочке» возле дома.
Гудки шли долго. Игорь в это время шумел водой в ванной.
— Слушаю, любимый мой, — раздался из динамика грудной, чуть хрипловатый голос Марины. Моей лучшей подруги.
Двенадцать лет нашего с Игорем брака сжались в одну секунду. Я стояла посреди коридора нашей двушки, держала в руках тяжёлый аппарат в чехле с потрескавшимися краями, и слушала, как на том конце провода кто-то ровно дышит.
— Игорёш? Ты один? — переспросила Марина, понизив голос.
Я не сбросила вызов. Я просто положила телефон экраном вверх на обувницу. Прямо рядом с помятым чеком из «Магнита», который муж выложил из кармана куртки утром.
Тогда я не понимала, чем закончится этот мартовский вечер.
Вода в ванной стихла. Щёлкнул металлический замок. Игорь вышел в коридор, на ходу вытирая мокрые волосы серым махровым полотенцем. На нём были домашние спортивные штаны, те самые, с вытянутыми коленями, которые я просила выбросить ещё до Нового года.
— Ань, а где моя синяя рубашка? — спросил он совершенно будничным, спокойным тоном. — Которая из химчистки.
Он всегда говорил этим уверенным голосом. Даже тогда, когда на протяжении пяти лет я переводила почти всю свою зарплату на погашение его кредитов за прогоревший бизнес по доставке автозапчастей. Я тогда отходила три зимы подряд в одних сапогах с вечно отклеивающейся подошвой, зашивала колготки, экономила на проезде, а он искал себя.
Я смотрела на него и молчала.
Экран его телефона на обувнице давно погас.
— Чего ты смотришь так? — Игорь бросил влажное полотенце на пуфик у зеркала. — Случилось что-то? Артём со школы звонил? Тренировку отменили?
В его голосе скользнула совершенно искренняя тревога за нашего десятилетнего сына. Он не был классическим злодеем из сериалов. Он любил Артёма, исправно возил его на секцию по плаванию каждую субботу, покупал дорогие конструкторы на праздники и искренне радовался его пятеркам по математике.
— Я звонила Марине, — произнесла я. Голос прозвучал глухо, словно из пустой бочки.
Игорь замер. Его рука, потянувшаяся за чистой домашней футболкой на вешалке, зависла в воздухе.
— И что? — он медленно опустил руку. Лицо оставалось бесстрастным.
— С твоего.
Тишина в коридоре стала густой, почти осязаемой. Было слышно, как за окном гудит проезжающий по проспекту трамвай, постукивая на старых стыках рельсов.
— Зачем ты лазишь в мой телефон? — тон Игоря мгновенно заледенел, в нём появились металлические нотки.
— Мой сел. Я хотела сказать про тарталетки.
— Это личное пространство, Аня. Мы же договаривались.
Я развернулась и пошла на кухню. Ноги двигались механически, словно я управляла чужим телом. Взяла желтую поролоновую губку с раковины и начала протирать идеально чистую бежевую столешницу. Вправо-влево. Вправо-влево.
— Она ответила: «Слушаю, любимый мой», — произнесла я, глядя на мокрый след от губки.
Игорь зашёл на кухню следом. Он прислонился плечом к косяку, скрестив руки на груди.
— Ты всё не так поняла.
— А как надо было?
— Это шутка. У нас в компании так принято, дурачимся. Ты же знаешь Маринку.
— Марина не работает с тобой. Она логист в строительной фирме.
— Аня, прекрати этот допрос.
Я остановила губку. Вода с неё капала на линолеум.
— Сколько раз ты уезжал в «срочные командировки» на мой день рождения? Четыре? Это тоже были шутки?
Для тех, кто любит читать рассказы в Дзен:
Он шумно выдохнул, отодвинул табуретку ногой и сел.
— Ты сама во всём виновата, Аня.
Эти слова ударили под дых сильнее, чем сам факт звонка. Я на секунду прикрыла глаза. А ведь в глубине души я всегда этого ждала. Я сама годами загоняла себя в ловушку. Боялась, что родственники скажут — «неудачница, не смогла семью сохранить». Боялась остаться в тридцать восемь лет с клеймом разведёнки. Не хотела признавать, что двенадцать лет, лучшие годы моей молодости, спущены в унитаз. Я тащила этот брак, варила правильные супы, гладила эти чертовы рубашки, закрывала глаза на его задержки на работе, надеясь, что всё образуется. Может, это я превратилась в скучную тётку с контейнерами для еды? А Марина другая — лёгкая, бездетная, смешливая.
— Ты помешана на быте, — продолжал Игорь, видимо, почувствовав, что я молчу. — С тобой не о чем говорить, кроме уроков Артёма и цен на коммуналку. Ты меня душишь своим контролем. Мне нужен был воздух.
В этот момент телефон Игоря в коридоре тренькнул. Короткий, пронзительный звук входящего сообщения.
Он подорвался с табуретки, но я была ближе к коридору. Шагнула в прихожую. Экран светился.
Игорёш, что случилось? Твоя мышь рядом?
Я смотрела на эти черные буквы на светлом фоне. Мышь.
— Отдай телефон, — он шагнул ко мне, протянув руку. В его глазах больше не было вины. Только глухое, тяжелое раздражение человека, которому мешают жить так, как ему удобно.
От Игоря резко пахло хвойным гелем для душа. Этим терпким ароматом с химическими нотами искусственного кедра каждое утро наполнялась наша тесная ванная комната, когда он собирался на работу.
С кухни доносилось монотонное гудение старого холодильника. Он вибрировал, дребезжал решёткой на задней панели, и этот знакомый домашний звук сейчас казался оглушительным.
Я смотрела на его ноги. Левый носок был надет наизнанку — грубый белый шов змеился поперёк пальцев. Утром он собирался в спешке, не включив свет в спальне.
Пластик чужого телефона холодил ладонь. Пальцы одеревенели, я с трудом сгибала их, словно отсидела руку от локтя до кисти.
Плечом я опиралась о стену. Шершавые флизелиновые обои, которые мы вместе выбирали и клеили позапрошлым летом, мелко царапали кожу через тонкую ткань домашней майки.
В голове почему-то крутилась совершенно посторонняя мысль о том, что нужно не забыть перевести деньги за школьное питание Артёма до конца недели, иначе в понедельник классный руководитель напишет в общий чат.
Игорь переминался с ноги на ногу, выжидая. На безымянном пальце его правой руки тускло поблескивала золотая полоска обручального кольца.
— Собирай вещи, — сказала я.
— Аня, не начинай истерику. Давай сядем и нормально поговорим.
— Собирай вещи, Игорь. Прямо сейчас.
— Это моя квартира тоже! — его голос сорвался, приобрел визгливые нотки. — Я вложил в ремонт кухни половину своих денег!
— Квартира досталась мне от бабушки ещё до нашего знакомства. Твоей доли здесь нет, мы ничего не оформляли. Собирай вещи.
Он зло скрипнул зубами, резко развернулся и пнул пуфик.
— Ты пожалеешь. Кому ты нужна со своими борщами и прицепом?
— Выметайся.
Через час за ним с грохотом закрылась входная дверь. Он ушёл с одной большой спортивной сумкой, небрежно бросив связку ключей на ту самую обувницу.
Артём вернулся с тренировки через двадцать минут после его ухода. Я успела умыться ледяной водой, переодеться и разогреть ужин. Сын ел макароны по-флотски, размахивал вилкой и увлечённо рассказывал про заплыв на время в бассейне.
— Мам, а где папа? — спросил он, уплетая вторую порцию.
Я положила руки на стол.
— Папа у нас больше не живёт. Он переехал.
Артём перестал жевать. Многие потом говорили мне, что я поступила жестоко, вывалив на ребёнка правду вот так, между тарелкой макарон и чаем. Нужно было подготовить, сгладить углы, придумать долгую командировку. Но я больше не хотела врать. Ни себе, ни ему.
Я не стала звонить Марине и устраивать бабские разборки с криками и слезами. Я просто молча заблокировала её во всех мессенджерах. Удалила из друзей в социальных сетях. Вычеркнула номер из телефонной книги.
Его любимая кружка с дурацкой надписью «Босс» так и стоит на второй полке кухонного шкафчика. Я каждый вечер натыкаюсь на неё взглядом, когда достаю упаковку с чаем. Налить в неё кипяток я не могу. А выбросить в мусорное ведро почему-то пока не поднимается рука.
Двенадцать лет — это слишком тяжелый багаж, чтобы оставить его на лестничной клетке за один вечер.
