Тридцать лет назад я отказалась от аспирантуры.
Алёша болел, и некому было сидеть с ним. Муж работал. Свекровь жила в Туле. Я позвонила научному руководителю, сказала: не смогу. Он помолчал и ответил: «Жаль. Вы были способной». Я положила трубку и пошла мерить температуру сыну.
Не жалела. Тогда — не жалела.
Через три года родилась Вика. Маленькая, крикливая, вечно простуженная. Я уволилась совсем — оформила декрет, потом ещё декрет, потом просто перестала возвращаться. Незачем было. Дома всегда что-то горело, кипело, болело.
Муж ушёл, когда Вике было семь. Тихо, без скандалов. Просто перестал приходить домой. Я не держала — поняла, что устала держать ещё раньше, чем он ушёл. Осталась одна с двумя детьми, однушкой в Выхино и твёрдым убеждением: главное — дети.
Они выросли.
Алёша — в Москве, в своём районе, со своей Катей и двумя внуками, которых я видела в последний раз на Новый год. Вика — в Краснодаре, вышла замуж, работает, говорит: «Мама, ты же понимаешь, билеты такие дорогие».
Я понимаю.
Шестидесятилетие я решила не отмечать. А потом подумала: глупо. Шестьдесят лет — это шестьдесят лет. Накрыла стол. Купила торт с розочками — три свечки, чтобы не считать. Поставила оливье, нарезку, запекла курицу с чесноком, как любит Алёша.
Как любил. Не знаю, любит ли ещё.
Алёша позвонил за неделю.
— Мам, ну как ты там? Готовишься?
— Готовлюсь, — сказала я. — Стол накрою. Приедешь?
— Мам, ну… у нас Никита болеет. Температура тридцать семь и пять. Катя не отпустит одного, ты понимаешь.
Я понимала. Тридцать семь и пять — это почти не температура. Но я понимала.
— Ладно, — сказала я. — Выздоравливайте.
Положила трубку. Постояла у окна. На дворе был октябрь, облетели тополя у подъезда, асфальт мокрый. Я вспомнила, как Алёша маленький боялся листьев — именно мокрых, прилипших к ботинкам. Орал на всю улицу. Мне было стыдно перед соседями, и смешно, и жалко его одновременно.
Позвонила Вике.
— Ой, мам, мы же с Димой давно договорились на эти выходные на дачу к его родителям. Ну ты же знаешь, они обидятся. Может, я потом приеду, на следующей неделе?
— Конечно, — сказала я. — Езжайте.
Следующей недели я не ждала.
Восемнадцатого октября я встала в семь утра.
За окном было серо. Кот Персик тёрся об ноги — он всегда чувствует, когда что-то не так. Я насыпала ему корм, включила чайник, надела новый халат — купила специально, тёмно-синий, красивый. Думала: буду красивой в свой день рождения, хотя бы для себя.
Достала курицу из холодильника. Нашпиговала чесноком, посолила, поставила в духовку. Дом наполнился запахом — таким родным, праздничным. Я накрывала на стол и думала: придут. Никита выздоровел, наверное. Вика договорится с Димой. Придут.
Телефон молчал.
К одиннадцати я нарезала оливье. К двенадцати — разложила нарезку. Достала из серванта фужеры — те самые, хрустальные, из приданого, которые двадцать лет стояли за стеклом. Пусть стоят на столе. Сегодня — можно.
В час дня позвонила подруга Люся из Рязани.
— Маришка! С юбилеем! Как отмечаешь?
— Да вот, — сказала я. — Стол накрыла. Жду.
— Дети едут?
— Едут, — сказала я. Сама не знаю, зачем сказала.
Люся пожелала здоровья и счастья. Попросила передать привет детям. Я сказала: передам.
Положила трубку.
Персик запрыгнул на стул — на тот, где всегда сидел Алёша. Я посмотрела на него и вдруг засмеялась. Тихо, сама себе. Смех вышел каким-то странным — не смешным.
В три часа дня я взяла телефон сама.
Написала Алёше: «Сынок, как там Никита? Ты не едешь?»
Он прочитал. Я видела — две галочки синие. Не ответил.
Прошло двадцать минут.
Я смотрела на эти галочки. Потом случайно подняла выше — Алёша не вышел из общего семейного чата. Нашего чата, где я иногда пишу: «Доброе утро», «Смотрите, какой закат», «Дети, позвоните». Его сообщение Вике было написано в десять утра.
«Ты едешь к маме?»
«Нет, мы на даче. Поздравила уже».
«Ну и я тогда тоже не».
Три слова.
«Ну и я тогда тоже не».
Я читала их несколько раз. Потом положила телефон на стол. Рядом с хрустальными фужерами. Персик посмотрел на меня и мяукнул.
— Ты прав, — сказала я ему. — Совершенно прав.
Я задула свечи сама.
Три свечки. Они догорали — я смотрела, как тают, как оплывает розовый воск на белую глазурь. Духовка давно выключена, курица стынет. В квартире тихо — только Персик хрустит кормом на кухне. С улицы — редкие машины, чья-то музыка из окна напротив, дождь начинается.
Запах стоял праздничный. Это было почти невыносимо — праздничный запах в пустой комнате.
Я не плакала. Сидела и смотрела на стол.
Оливье в большой миске — на шесть человек, не на одного. Хрустальные фужеры в ряд — пустые. Курица под фольгой. Нарезка начала подсыхать по краям. На скатерти — той самой, льняной, которую я берегла для особых случаев — маленькое пятнышко от свечи. Я смотрела на это пятнышко и думала почему-то про аспирантуру.
Про научного руководителя, который сказал: «Жаль. Вы были способной».
Про то, как я тогда не пожалела.
Почему-то именно сейчас — в шестьдесят лет, за пустым праздничным столом — я об этом подумала. Не о детях. Не об Алёше с его тремя словами. О том звонке, тридцать лет назад. О голосе в трубке. О том, что сказала себе: незачем, дети важнее.
Персик пришёл и прыгнул ко мне на колени.
Тяжёлый стал, объелся. Я положила руку ему на спину — тёплый, мурлычет, живой.
Я думала — они помнят. Я думала — всё, что я отдала, они чувствуют. Не умом, так сердцем. Что есть что-то, что не забывается: как я сидела ночами с температурой, как шила костюм на утренник, как продала мамины серьги, чтобы оплатить Алёше курсы английского.
Я думала, что это остаётся.
Оказывается, не остаётся.
Или остаётся — но где-то так глубоко, что не мешает написать: «Ну и я тогда тоже не».
Телефон на столе молчал. Алёша не перезвонил. Вика прислала открытку в восемь утра — красивую, с цветами, автоматическую, из тех, что выбираешь за тридцать секунд в приложении.
Я взяла фужер. Налила себе вина — одной, в хрустальный, из приданого. Подняла.
Шестьдесят лет.
Тридцать — отдавала.
Десять — ждала.
Ночью я вышла на балкон.
Октябрь, холодно, мокрые перила. Двор пустой. Горят окна напротив — там чья-то жизнь, чей-то ужин, чьи-то голоса. Я стояла и смотрела вниз на мокрый асфальт.
Вспомнила Алёшу. Мокрые листья, прилипшие к ботинкам. Как он орал — по-детски, всерьёз, будто это был конец света. Как я подхватила его на руки прямо в грязи, в куртке, не думая о куртке. Как он успокоился мгновенно — просто потому что я взяла.
Он, наверное, не помнит этого.
А я помню всё. Каждую температуру, каждый утренник, каждую ночь. Я хранила это тридцать лет — как хрустальные фужеры за стеклом. Берегла для особых случаев.
Особый случай не пришёл.
Персик вышел следом, потёрся о ногу, недовольно мяукнул — холодно, зовёт обратно. Я подняла его, прижала к себе. Он заурчал.
Алёша позвонил на следующий день. В обед. Голос бодрый, немного виноватый — ровно настолько, сколько нужно, чтобы считать вопрос закрытым.
— Мам, ну ты не обиделась? Никита реально плохо себя чувствовал.
— Нет, — сказала я. — Не обиделась.
Это была правда. Обида — это когда ждёшь другого. А я, кажется, уже знала. Просто не хотела знать.
Торт с розочками я доела за три дня. Курицу тоже. Оливье частично отдала соседке Зинаиде — та пришла поздравить восемнадцатого вечером, с хризантемами из магазина у метро, немного мятыми. Я её расцеловала.
За столом нас было двое.
Этого оказалось достаточно.
Нет. Не достаточно. Но — что есть.
Они обязаны были приехать? Или в шестьдесят лет уже нечего ждать от детей, у которых своя жизнь?
❤️ Подписывайтесь — здесь истории, которые не придумаешь 💞
