Она вышла из салона с мокрыми волосами.
Я сидел в машине и смотрел, как она идёт по парковке. Неспешно. Телефон в руках. Улыбается чему-то в экране. Волосы тёмные от воды, майка слегка помятая. Она не видела меня — смотрела вниз.
Я вышел навстречу. Она подняла глаза — и улыбка стала чуть другой. Не исчезла. Просто — другой.
— Ждал долго? — спросила она.
— Нет, — ответил я.
Это была неправда. Я ждал сорок минут. За двадцать до этого вышел размяться, зашёл в салон узнать — скоро ли. Администратор посмотрела в журнал и сказала спокойно, без задней мысли: сеанс Екатерины закончился двадцать минут назад. Я кивнул. Поблагодарил. Вышел обратно на парковку.
Сел в машину. Смотрел на дверь.
Мы ездили в этот салон уже два года. Каждую вторую пятницу — массаж, потом ужин где-нибудь рядом. Она говорила: это наше время, Лёш, не отменяй. Я не отменял. Я приезжал, ждал, потом мы шли есть пасту в итальянское место через дорогу. Два года.
Она садилась в машину — тёплая, расслабленная, пахнущая маслом. Говорила: хорошо как. Клала голову мне на плечо пока я выруливал со стоянки.
В эту пятницу она пахла по-другому.
Я тогда не понял чем именно. Просто — по-другому.
Мы ехали домой, и я не сказал ничего. Она что-то рассказывала про коллегу, про какой-то отчёт, который тянется уже третью неделю. Я кивал. Смотрел на дорогу. Думал об одном: администратор сказала двадцать минут назад.
Тогда я ещё не решил что буду делать. Просто вёз её домой.
* * *
Дома она пошла в душ.
Я поставил чайник. Достал две кружки — по привычке. Потом убрал одну обратно. Потом снова поставил. Стоял у плиты и смотрел, как закипает вода.
Наша кухня маленькая. Девятиэтажка на Озёрной, третий этаж, окно выходит во двор. Мы купили эту квартиру восемь лет назад — тогда казалось, что временно, потом разменяем на что-то побольше. Не разменяли. Прижились. На подоконнике у неё стоят три горшка с какими-то травами — она говорит, что лечебные, я в них никогда не разбирался. Одна засохла в прошлом месяце. Катя расстроилась.
Чайник закипел.
Я налил себе. Сел за стол. За окном шумел двор — дети, чья-то собака, голос соседки с третьего, которая каждый вечер зовёт мужа ужинать с балкона. Обычная пятница.
Катя вышла из душа в халате, с полотенцем на голове. Села напротив. Взяла кружку — поняла, что пустая.
— Мне не налил?
— Не знал — хочешь.
Она посмотрела на меня. Потом налила сама. Обернула ладони вокруг кружки.
Я смотрел на неё и думал одно: она не знает что я знаю. Или знает — и проверяет. Или не думает об этом вовсе.
Не мог понять — что хуже.
* * *
Мы сидели молча минут пять.
Катя пила чай. Я смотрел в кружку. За окном соседка снова позвала мужа — он, судя по голосу, уже спускался.
— Ты какой-то тихий, — сказала она наконец.
— Устал.
— На работе что-то?
— Нет.
Она кивнула. Снова взяла телефон — просто подержала в руках, не открывая. Положила на стол экраном вниз.
Я заметил это движение. Раньше она так не делала.
— Кать, — сказал я. — Как массаж?
— Нормально. — Она чуть помедлила. — Сегодня новый мастер был. Руки жёсткие, непривычно.
Я кивнул.
— Долго работал?
— Обычно. Час.
Час. Я посмотрел на часы на стене — старые, с кукушкой, купили на рынке в Суздале лет шесть назад, кукушка давно сломалась, но часы идут. Стрелки показывали половину десятого. Мы выехали из салона в половину девятого. Она вышла — в двадцать минут девятого. Сеанс закончился в семь сорок.
Сорок минут.
Я думал: может, я неправильно понял. Может, администратор ошиблась. Может, там другой журнал, другое расписание, другая Екатерина в этот день. Люди так делают — находят объяснения. Я очень хотел найти объяснение.
— Ещё чаю? — спросила Катя.
— Нет.
Она встала, поставила кружку в раковину. Потянулась — халат поехал на плечо. Она одёрнула его привычным жестом. Сколько раз я видел этот жест — тысячу? Больше.
— Пойду лягу, — сказала она. — Устала что-то.
— Иди.
Она ушла в комнату. Я слышал, как скрипнула кровать.
Сидел на кухне. Смотрел на её кружку в раковине — с остатком чая, с отпечатком губ. Думал: вот оно. Это то самое ощущение, которое я не мог назвать последние месяцы. Когда она возвращалась чуть позже. Когда отвечала на сообщения в туалете. Когда смеялась в телефон — а я заходил и она говорила: подруга, смешной мем.
Я не проверял. Не хотел знать.
А теперь — знал. Не всё. Но достаточно.
Достал телефон. Нашёл номер салона. Написал в мессенджер — есть ли у вас мастер, который работал сегодня с семи до восьми, мужчина. Понимал, что глупо. Что ответят завтра в лучшем случае. Что это ничего не изменит.
Отправил.
Встал. Вымыл обе кружки. Вытер руки полотенцем — тем самым, клетчатым, которое она купила в Икее три года назад и которое я терпеть не могу: слишком тонкое, не впитывает нормально. Я говорил ей. Она смеялась: зато красивое.
Зато красивое.
Повесил полотенце обратно. Выключил свет.
Пошёл в комнату. Лёг рядом — на свою сторону. Она уже спала, или делала вид. Дышала ровно.
Я лежал и смотрел в потолок. Думал не о ней. Думал о том, что завтра суббота, что надо отвезти машину на техосмотр, что в холодильнике кончилось молоко. Мозг цеплялся за что угодно — лишь бы не думать о главном.
Не получалось.
* * *
Она проснулась раньше меня.
Я услышал, как она идёт на кухню. Потом — тишина. Потом снова шаги — быстрее.
Дверь в комнату открылась.
— Ты собрал мои вещи.
Не вопрос. Утверждение.
Я сидел на кровати. Смотрел на неё.
Из кухни тянуло утренним — кто-то из соседей жарил яичницу. Запах просачивался через вентиляцию, как всегда по выходным. Обычное субботнее утро.
В прихожей стояли два её чемодана и сумка с косметикой. Я собирал их ночью — тихо, пока она спала. Знал что делаю. Не торопился. Складывал аккуратно: её свитера, джинсы, то платье, которое она любила. Зарядки, книга с тумбочки, крем который стоит в ванной. Чтобы потом не возвращалась за мелочами.
За окном ехала машина. Где-то хлопнула дверь подъезда.
Я смотрел на её руки. Она держала телефон — сжимала. Костяшки побелели.
— Лёш.
Я молчал.
— Ты что, следил за мной?! — голос сорвался. Злость, не слёзы. — Это вообще законно?!
— Нет. Просто ждал.
Она открыла рот. Закрыла.
Я думал о том, что на подоконнике осталась её засохшая трава. Нужно выбросить. Или оставить — не знаю зачем. Просто подумал об этом. В такие моменты думаешь о странном.
— Один раз, — сказала она тихо. — Это был один раз.
Я встал. Подошёл к окну.
Во дворе мальчишка лет семи гонял мяч. Один. Бил об стену гаража — раз, раз, раз. Ритмично.
— Один раз, — повторил я. — Хорошо.
— Лёш, мы можем поговорить.
— Вещи в прихожей.
Она стояла ещё минуты три. Я не оборачивался. Слышал её дыхание — частое, сбитое. Потом — шаги. Шорох куртки. Звук колёсика чемодана по паркету.
Дверь.
Тишина.
Я остался стоять у окна. Мальчишка внизу всё бил мячом об стену.
* * *
Я простоял у окна, наверное, час.
Потом пошёл на кухню. Сделал кофе — растворимый, который она терпеть не могла: говорила, что это не кофе, а химия. Я пил такой всегда на работе. Дома не делал — незачем было.
Сел за стол. Выпил.
Смотрел на три горшка на подоконнике. Два живых, один засохший. Взял засохший — вынес в мусорное ведро. Вернулся. Два оставшихся стояли с промежутком, как будто что-то потеряли между собой.
Позвонил Серёге — другу, с которым не виделся месяца три. Трубку взял сразу.
— Алё. Ты чего в субботу с утра?
— Так. Ничего. Приедешь?
Пауза.
— Еду, — сказал он.
Я убрал телефон. Поднялся, открыл холодильник. Молока не было — я помнил ещё с ночи. Взял куртку, спустился в Пятёрочку на углу. Купил молоко, хлеб, ещё что-то по списку которого не было — просто брал, что попадалось под руку.
Поднялся обратно.
Поставил чайник. Достал две кружки.
Не убрал ни одну.
Правильно ли я сделал? Не знаю. Наверное, можно было поговорить. Наверное, она ждала что я буду кричать, обвинять, требовать объяснений — а я молчал, и это было страшнее для неё, чем скандал. Может, я и сам так выбрал — чтобы больнее. Не горжусь этим.
Но по-другому не умел.
Он поступил правильно или всё-таки перегнул — выставил вещи без единого разговора?
❤️ 💞
