Нарциссы стояли в вазе на подоконнике. Жёлтые, с белыми лепестками. Красивые.
Я смотрела на них и не могла понять, что не так.
Игорь поцеловал меня в щёку, сказал «с праздником», ушёл переодеваться. Всё как обычно. Только цветы были другие.
Двенадцать лет подряд он приносил тюльпаны. Красные, иногда розовые. Один раз белые — в год, когда мы поругались и он хотел помириться. Я никогда не просила именно тюльпаны. Просто так повелось. Я привыкла.
А тут — нарциссы.
Я переставила вазу ближе к свету. Понюхала. Они пахли иначе, чем тюльпаны, — резче, с горечью где-то внутри. Я убрала руку и пошла на кухню.
Я думала: ну и что. Человек просто купил другие цветы. Взял что было. Или захотел разнообразия.
Но что-то осталось. Сидело тихо, как заноза, которую не видно, но чувствуешь.
Это было восьмого марта. Через три недели я нашла чек.
Чек лежал в кармане его куртки. Я не искала — просто разбирала вещи перед стиркой. Маленький белый листок из цветочного. Дата: двадцать второе февраля.
Нарциссы. Две штуки. Сто восемьдесят рублей.
Я стояла в прихожей и читала это снова. Двадцать второе. Не восьмое. За две недели до праздника. Отдельно.
Восьмое марта у нас всегда проходило одинаково.
Игорь вставал раньше, пока я ещё спала. Ставил чайник. Потом уходил — говорил, ненадолго. Возвращался с цветами и чем-нибудь к завтраку: круассанами из булочной на углу или тортом из «Пятёрочки», смотря как успевал. Я притворялась удивлённой, хотя знала этот ритуал наизусть.
В этот раз всё было так же. Он ушёл в половине девятого. Вернулся через сорок минут. В руках — нарциссы в бумаге.
— С праздником, — сказал он.
Поцеловал меня. Протянул букет.
Я взяла. Улыбнулась.
— Спасибо. Красивые.
Он кивнул, уже глядя в телефон. Прошёл в комнату. Дверь не закрыл — просто ушёл.
Я поставила цветы в вазу, включила чайник. За окном таял снег. Март в этом году был мокрый, серый. Обычный московский март.
Мы позавтракали. Он говорил про работу, про то, что надо поменять резину. Я слушала, кивала. Всё было нормально.
Только тюльпанов не было.
Тот вечер я помню плохо. Готовила ужин, Игорь смотрел что-то на диване. Позвонила свекровь — поздравить, поговорить ни о чём. Потом позвонила мама. Потом легли спать.
Нарциссы стояли на подоконнике. Я погасила свет — и они пропали в темноте.
На следующей неделе я про них почти не думала. Дел хватало: работа, продукты, записать Игоря к зубному. Обычная жизнь.
Но иногда — в метро, в очереди у кассы — что-то всплывало. Просто картинка: жёлтые цветы в его руках. Я отгоняла её и думала о другом.
В ту пятницу Игорь задержался.
Написал в восемь вечера: «Ещё часа два, не жди с ужином». Я разогрела себе суп, поела одна, помыла тарелку. Включила телевизор. Ждала.
Он пришёл в начале одиннадцатого. Снял куртку в прихожей, бросил на вешалку небрежно. Куртка соскользнула. Я подняла, повесила.
— Устал? — спросила я.
— Не то слово.
— Ел что-нибудь?
— Да, перекусил там.
Он прошёл в ванную. Я осталась в прихожей.
— Игорь.
Он остановился у двери.
— Что?
— Всё нормально?
Пауза. Небольшая, но я её почувствовала.
— Конечно. А что?
— Просто спрашиваю.
Он зашёл в ванную. Щёлкнул замок.
Я стояла и смотрела на закрытую дверь. Слышала воду. Потом тишину. Потом снова воду.
Я думала: он просто устал. Работа, конец квартала, всё горит. Я сама так бывает прихожу — ни слова лишнего, только бы лечь. Это нормально. Двенадцать лет вместе — такое бывает.
Но что-то было не так. Я не могла назвать что именно. Просто — не так.
Он вышел из ванной, прошёл в спальню. Через десять минут уже спал.
Я сидела на кухне, пила чай. За окном шёл дождь. Кухонные часы тикали. Я считала секунды и думала: стоп, это глупости. Цветы, задержка на работе, усталость. Это не доказательства. Это просто жизнь.
Я ополоснула кружку и пошла спать.
Но заснула только под утро.
Через неделю я нашла чек.
— Просто захотелось чего-то другого, — сказал он. Не глядя в глаза. Убирая телефон в карман.
Именно так он это и сказал. Я протянула ему листок из цветочного. Он взял. Прочитал. И вот тогда — убрал телефон в карман. Медленно. Аккуратно.
Я смотрела на его руки.
— Нарциссы двадцать второго февраля, — сказала я. — За две недели до праздника.
— Я тебе тоже принёс.
— Ты принёс мне восьмого марта. А двадцать второго — кому?
Он молчал.
— Игорь.
— Лена.
— Кому ты купил цветы двадцать второго февраля?
Он ответил не сразу.
Пауза длилась секунды — три, может четыре. Но я успела заметить всё: как он смотрит не на меня, а куда-то правее. Как большой палец правой руки машинально нашёл карман. Как в прихожей тикают часы, которые я давно хотела снять — слишком громко тикают, раздражают.
В прихожей пахло его курткой. Кожей и чем-то ещё — незнакомым, чужим. Или мне казалось.
— Это по работе, — сказал он наконец.
— Цветы по работе.
— Коллеге. День рождения был.
Я кивнула. Медленно.
В голове было тихо. Странно тихо — как перед тем, как что-то упадёт.
Я думала: он лжёт. Я это знаю. Не потому что есть доказательства. Просто знаю — так же точно, как знаю, что сейчас половина восьмого вечера, что в кастрюле на плите остывает суп, что за окном снова дождь. Это просто факт. Он лжёт.
На полу в прихожей лежал его шарф — упал с вешалки. Бежевый, я подарила три года назад на день рождения. Он тогда сказал: люблю такой цвет. Я запомнила. Потом покупала ему всё в этом цвете — джемпер, перчатки.
Я подняла шарф. Повесила обратно.
— Имя коллеги? — спросила я.
— Лена, не начинай.
— Просто имя.
— Зачем тебе?
— Чтобы знать.
Он смотрел на меня. Я смотрела на него.
— Катя, — сказал он.
— Катя. Хорошо.
Я повернулась и пошла в кухню.
Слышала, как он идёт следом.
— Лен. Лена. Ну что ты.
Я молчала. Включила конфорку. Взяла ложку.
— Это правда была коллега. Ты из ничего делаешь скандал.
Ложка лежала в руке. Холодная, металлическая. Я сжала её.
— Я не делаю скандала.
— А что ты делаешь?
— Стою на кухне. Грею суп.
Он ушёл через три дня.
Не я его выгнала. Он сам собрал сумку — молча, аккуратно. Вынес в прихожую. Сказал, что ему нужно подумать. Я стояла в дверях спальни и смотрела, как он шнурует ботинки.
— Ты к ней? — спросила я.
Он не ответил. Закрыл дверь тихо.
Я вернулась на кухню. Нарциссы на подоконнике уже засохли — я не поменяла воду, забыла. Пожелтевшие, поникшие. Я взяла вазу, вылила воду в раковину. Выбросила цветы в мусор.
Потом долго стояла у окна.
Я думала: вот и всё. Двенадцать лет, и вот и всё. Не было ни крика, ни разбитых тарелок. Был чек из цветочного на сто восемьдесят рублей. Были нарциссы вместо тюльпанов.
Через месяц он позвонил. Сказал, что хочет поговорить. Что, может быть, можно что-то решить.
Я сказала: нет.
Он не ожидал. Переспросил — просто «нет»?
Просто нет.
Я положила трубку. Отошла от окна. Включила чайник.
На улице цвела черёмуха. Апрель, белый и холодный. Я смотрела на неё и не чувствовала ничего особенного. Только тишину. И то, что в квартире теперь не тикают часы в прихожей — я всё-таки сняла их, на той же неделе.
Иногда я думаю: может, я ошиблась. Может, это правда была коллега. Может, чек ничего не значил.
Но нарциссы стояли в вазе. И я каждый день смотрела на них — и что-то знала. Ещё до чека. Ещё до разговора.
Иногда тело знает раньше, чем успеваешь спросить.
Она поступила правильно или надумала из цветов целую историю?
