Сороковины справляли у нас дома.
Я поставила на стол тарелки, которые мы купили вместе с Игорем ещё в девяносто девятом, — белые, с синей каёмкой, немного щербатые. Он всегда говорил: выброси ты их уже. Я не выбрасывала. Теперь расставляла их по столу и думала о том, что надо было послушать его хоть в этом.
Народу пришло много. Коллеги, соседи, двоюродный брат из Воронежа — тот, которого Игорь не любил, но всегда встречал нормально. Я ходила между людьми с чайником и кивала на слова, которые не слышала. Держись. Ты молодец. Если что — звони.
Татьяна пришла одной из первых.
Мы обнялись в прихожей. Она плакала — по-настоящему, некрасиво, с красным носом. Я похлопала её по спине. Подумала: вот, даже она плачет сильнее, чем я. Это меня не удивило. Я к тому времени уже три недели не могла заплакать — просто ходила, расставляла тарелки, кивала людям.
Восемнадцать лет мы дружили с Татьяной.
Восемнадцать лет. Познакомились на курсах английского — нас обеих туда отправило начальство, мы обе ненавидели Present Perfect и смеялись над одними и теми же вещами. Потом оказалось, что живём в десяти минутах ходьбы друг от друга. Потом — что думаем об одном и том же. Всё пополам: отпуска, рецепты, проблемы с мужьями, деньги в долг, которые никто не считал.
Я думала: это навсегда.
Не потому что была наивной. Просто так бывает — встречаешь человека и понимаешь: вот, это настоящее. Это не изменится.
Татьяна разулась, прошла в комнату. Я видела её со спины — как она остановилась у большой фотографии на стене. Той, где Игорь смеётся. Мы сделали её пять лет назад на даче у Сергея и Нины, в августе, когда было хорошо.
Она стояла долго. Дольше, чем другие.
Я смотрела на неё через зал. Что-то шевельнулось внутри — старое, неприятное. Я прогнала это. День был тяжёлый. Голова не работала. Мало ли почему человек долго стоит у фотографии.
Но потом я всё-таки вспомнила, что уже видела это раньше. Это выражение её спины. Эту неподвижность.
Просто раньше я не давала себе думать об этом.
Поминки закончились около девяти вечера.
Последними ушли коллеги Игоря — двое мужчин, которых я почти не знала. Они долго жали мне руку в прихожей, что-то говорили про него, что он был хорошим человеком. Я кивала. Закрыла за ними дверь.
Татьяна осталась помочь убрать.
Мы мыли посуду вдвоём — я ополаскивала, она вытирала. Молчали. Это было нормально: мы умели молчать вместе, не заполнять тишину. За восемнадцать лет научились.
— Ты поела вообще? — спросила она.
— Не помню.
Она нашла в холодильнике что-то, поставила передо мной тарелку. Я смотрела на еду и не могла понять, хочу ли есть. Татьяна села напротив, сложила руки на столе. Молчала.
Лампа над столом гудела тихо. Игорь всё собирался её поменять.
— Ты как? — спросила она наконец.
— Не знаю. — Я взяла вилку, отложила обратно. — Никак, наверное.
Она кивнула. Смотрела на меня — внимательно, как всегда смотрела, когда хотела что-то сказать и не решалась. Я это знала. Знала каждое её выражение лица.
Но в тот вечер я была слишком пустая, чтобы спрашивать.
Потом она ушла. Обняла меня у двери, сказала: позвони, если ночью совсем плохо будет. Я сказала — хорошо. Закрыла дверь. Пошла обратно на кухню.
Щербатые тарелки стояли в сушилке. Чистые.
Я смотрела на них и думала: завтра всё-таки выброшу. А потом подумала — нет, не выброшу. Пусть стоят.
Она позвонила через три дня.
Было утро — я сидела на кухне с кофе, который уже остыл, смотрела в окно. Во дворе мужик выгуливал пса — бигля, рыжего, смешного. Пёс нюхал каждый куст. Мужик смотрел в телефон. Обычное утро. Первое за три недели, когда я подумала: вот, жизнь идёт дальше. Другие люди выгуливают собак. Это нормально.
Телефон завибрировал. Татьяна.
— Свет, прости, что в такое время. Ты не спишь?
— Нет, сижу.
— Мне надо тебе кое-что сказать. — Пауза. — Я долго думала. Я не знаю, правильно ли. Но я не могу не сказать.
Что-то сжалось внутри. Я не знала ещё — что именно. Но голос у неё был другой. Не тот, которым она звонила узнать как дела.
— Говори, — сказала я.
— Я была влюблена в Игоря. — Она выдохнула. — Давно. Очень давно. Я никогда ничего не делала — ты понимаешь? Никогда. Но я… я любила его. Все эти годы.
Я поставила кружку на стол. Кофе плеснул на клеёнку.
— Я не говорила тебе, потому что не хотела разрушить… нас. Нашу дружбу. Но теперь его нет, и я не могу держать это в себе. Прости меня.
Она плакала. Я слышала это по дыханию.
Я молчала. Смотрела на кофейное пятно на клеёнке — маленькое, неровное. Думала: надо вытереть. Потом думала: восемнадцать лет. Потом: она сидела у нас на кухне. Она была на нашей свадьбе — свидетельницей. Она держала меня за руку, когда у мамы был инсульт. Она знала про Игоря всё — про его привычки, про ссоры, про то, что он боялся врачей и поэтому так поздно пошёл к кардиологу.
Она знала про него всё — и любила.
— Свет, ты слышишь меня?
— Слышу.
— Скажи что-нибудь.
Я хотела что-нибудь сказать. Правда хотела. Спросить: он знал? Он чувствовал? Были ли моменты, которые я не так поняла, неправильно прочитала? Три недели я не могла плакать — а тут почувствовала что-то, что было хуже слёз. Не злость. Что-то холоднее.
Восемнадцать лет она сидела у меня на кухне.
Восемнадцать лет я ей доверяла.
Может, она была честной со мной — всегда держала дистанцию, никогда не переступала черту. Может, это и есть настоящая дружба — когда человек выбирает тебя, несмотря на то, что чувствует. Я понимала это одной частью себя.
Другая часть думала: всё эти годы, когда она смотрела на него — она смотрела иначе. И я это знала. Я просто не давала себе знать.
— Таня, — сказала я наконец.
— Да?
— Зачем ты мне это говоришь?
Она замолчала. Потом тихо:
— Потому что мне нужно было сказать. Я не могла… с этим. Одна.
Вот оно. Ей нужно было. Не мне — ей. Чтобы стало легче. Чтобы положить это на меня и выдохнуть.
Я смотрела в окно. Мужик с биглем уже ушёл. Двор был пустой.
— Я перезвоню тебе, — сказала я.
Положила трубку. Не перезвонила.
На кладбище я поехала одна.
Было начало октября — тот день, когда уже холодно, но ещё не по-настоящему. Листья лежали на дорожках мокрые, жёлтые. Пахло землёй и чем-то горьким — не знаю чем. Кладбище так пахнет в октябре.
Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то далеко каркает ворона.
Я сидела на скамейке у могилы. Смотрела на фотографию — ту же, что дома, с дачи, где Игорь смеётся. Фотограф тогда что-то сказал смешное, я уже не помню что. Игорь запрокинул голову и смеялся по-настоящему.
Я думала: он смеялся так не часто. Надо было чаще его смешить.
Руки в перчатках лежали на коленях. Перчатки были его — тёмно-синие, шерстяные. Я нашла их в кармане его куртки, когда разбирала вещи, и не смогла убрать в шкаф. Просто надела. Они были велики — пальцы болтались.
Его перчатки. Его руки были большие.
Татьяна знала это. Видела его руки восемнадцать лет. И любила его — молча, аккуратно, не позволяя себе лишнего. Может, это было честно. Может, это было достойно.
Я сидела и пыталась понять: злюсь ли я на неё?
Не могла понять.
Злость — это когда знаешь, за что. А здесь — что? За то, что чувствовала? За то, что сказала? За то, что восемнадцать лет была рядом — и это было настоящим, я в это верила, и это не стало ненастоящим от одного звонка. Но и прежним — тоже не осталось.
Телефон лежал в кармане. Татьяна написала вчера.
Свет, я понимаю, что тебе нужно время. Я здесь. Когда будешь готова.
Я прочитала. Убрала телефон.
Листья шуршали под ногами редких людей на дальней аллее. Где-то звякнула лейка. Обычный октябрьский день на кладбище.
— Ты знал? — спросила я вслух.
Фотография не ответила. Игорь смеялся.
Вот в чём была настоящая боль — не в Татьяне. В том, что я никогда не узнаю. Он унёс это с собой. Знал ли он, что она смотрит на него иначе? Чувствовал ли что-то в ответ? Говорил мне всё? Я верила, что говорил всё. Теперь не знала, во что верить.
Он умер в феврале, в пять утра, и я держала его за руку, и последнее, что он сказал, было совсем не то, что говорят в кино. Он сказал: закрой форточку, дует.
Я закрыла форточку. Он умер через двадцать минут.
Я встала. Поправила цветы у камня — хризантемы, белые, уже чуть подмёрзшие. Постояла ещё немного.
Потом пошла к выходу.
Татьяна позвонила ещё раз через неделю.
Я смотрела на экран — её имя, фотография, которую я сама сделала три года назад в кафе на Тверской. Она смеялась там, жмурилась от солнца. Хорошая фотография.
Я не взяла трубку.
Потом написала ей сообщение. Долго думала что написать. В итоге написала коротко:
Таня, мне нужно время. Не знаю сколько. Не жди.
Она ответила: хорошо.
И больше не писала.
Я не знаю, правильно ли я поступила. Иногда думаю: она была честной — в главном. Не изменяла мне ничем, кроме чувства, которое нельзя выбрать. Может, позвонила из жестокости — а может, из той же потребности в честности, которую я всегда в ней ценила.
Но я не могла взять трубку. Не потому что злилась.
Просто я потеряла мужа. И в тот же месяц потеряла восемнадцать лет дружбы — не потому что они оказались ненастоящими, а потому что они стали другими. Я смотрела на них теперь иначе. И не знала, можно ли смотреть по-старому снова.
Может, когда-нибудь смогу.
Щербатые тарелки я так и не выбросила. Стоят в сушилке.
Восемнадцать лет — это много. Это не выбрасывают за один звонок.
Только вот не знаю, что с этим теперь делать.
А вы бы взяли трубку? Или тоже написали бы: не жди?
