Отец умер в четверг, в половине второго ночи.
Я сидел рядом. Держал его руку — сухую, лёгкую, уже почти не тёплую. За окном шёл дождь. Обычный ноябрьский дождь, ничего особенного. Из соседней квартиры сквозь стену доносился смех — там смотрели какое-то шоу.
Я не плакал. Просто сидел и держал руку.
Потом встал. Набрал Николаю.
— Папа умер, — сказал я.
Пауза. Секунды три.
— Понял. Выезжаю, — ответил брат.
Я положил трубку. Посмотрел на отца. Поправил одеяло — зачем, не знаю. Просто надо было что-то сделать руками.
Два года я прожил в этой квартире. С мая двадцать четвёртого — когда отцу поставили диагноз и стало ясно: один не справится. Я тогда работал в транспортной компании, вёл три маршрута, копил на Алтай с ребятами. Уволился за неделю. Переехал. Свою квартиру сдал, чтобы ипотеку тянуть — она там стоит пустая, платёж капает каждый месяц.
Николай живёт в Воронеже. Четыре часа на машине.
За два года — ни разу.
Звонил — да. Особенно поначалу. «Как папа? Держится? Ты справляешься?» Я отвечал: «Справляюсь.» Потому что справлялся. Потому что по-другому было нельзя. Потом звонки стали реже. Потом совсем редкими.
Два года. Ноль приездов.
Я не злился — или злился, но туда, куда не смотришь лишний раз. Говорил себе: у него работа, жена, дети школьного возраста. Говорил: наверное, не может. Может, так легче — не видеть отца таким.
Тогда мне казалось, это важнее, чем злиться.
Теперь отец умер. И брат выехал.
Я позвонил в скорую — они приедут оформить. Потом позвонил в ритуальную службу, номер был записан на листке, который мы с отцом сделали полгода назад. Отец тогда сидел за столом, аккуратно написал все нужные номера своим мелким почерком. Протянул мне листок и сказал:
— Ты уж сам разберись. Я тебе доверяю.
Я убрал листок в ящик комода. И вот.
Пока ждал скорую, сидел на кухне. На плите стояла кастрюля с супом — я варил вчера, отец почти не ел последние две недели, но я варил каждый день. По привычке. Или потому что не знал как по-другому.
Кастрюля. Суп. Он уже не поест.
За окном было темно и мокро. Фонарь во дворе мигнул и погас. Я смотрел в эту темноту и думал про листок с номерами. Про то, как отец писал его — спокойно, деловито, будто составлял список покупок. Семьдесят шесть лет, больные лёгкие — и такое спокойствие.
Я думал: он знал. Знал что придётся. Знал и написал аккуратно, мелким почерком. Для меня.
Для меня — не для Николая.
Скорая приехала через сорок минут. Два молодых врача, усталые, деловые. Констатировали. Заполнили бумаги. Один из них, уходя, придержал дверь и сказал:
— Соболезнуем.
Просто так сказал. Не казённо — по-человечески. Я кивнул. Закрыл за ними дверь.
Было четыре утра. Николай выехал из Воронежа. Значит, будет часов в восемь.
Он приехал в восемь двадцать.
Я услышал машину во дворе — звук знакомый, Николай ездит на дизельном джипе, не перепутаешь. Выглянул в окно. Джип припарковался у подъезда. Николай вышел — в куртке, в кепке, с дорожной сумкой. Постоял секунду у машины. Достал телефон.
Я собирался уже отойти от окна, но тут услышал.
Окно было открыто — я не закрыл с ночи, проветривал. Двор тихий, утро, ни машин, ни людей. Голос Николая долетел отчётливо.
— Приехал. Да, всё нормально. Артём пока не знает про нотариуса, я не говорил. Главное успеть до того как он начнёт разбирать вещи — а то потом не докажешь что было что.
Пауза. Он слушал.
— Да, понял. Иду.
Я стоял у окна и смотрел вниз. Брат убирал телефон в карман и шёл к подъезду.
Я думал: может, я неправильно понял. Может, это про что-то другое. Люди так делают — находят объяснения. Я тоже очень хотел найти объяснение.
Но слова были те самые. Простые, деловые. Как будто он ехал не хоронить отца — а закрывать сделку.
Я отошёл от окна. Сел на стул у комода. Руки лежали на коленях. Спокойно лежали — это меня удивило. Я ожидал что они будут дрожать. Или что станет жарко. Или холодно. Ничего такого — просто руки на коленях, и тихо.
Домофон пискнул.
— Артём, открой, — сказал Николай.
Я не ответил. Встал. Взял связку ключей — на ней висел запасной замок, я купил его ещё в августе, когда понял что надо бы поменять входную, она старая. Просто не доходили руки.
Теперь дошли.
Я открыл дверь. Вышел на площадку. Слышал, как Николай поднимается на лифте — девятый этаж, долго. Встал на колени перед дверью и начал снимать старый замок.
Пальцы работали спокойно. Отвёртка нашлась в ящике в прихожей — я знал где. Два года я знал в этой квартире всё.
Николай вышел из лифта. Остановился.
— Ты что делаешь?
Я не ответил. Продолжал откручивать.
— Артём. Артём, что происходит?
— Меняю замок, — сказал я. Спокойно. Без злости — просто констатировал факт.
— Это… зачем? Ты вообще в себе?
Я поднял голову. Посмотрел на него. Николай стоял у лифта с дорожной сумкой, растерянный, красный с дороги. И в нём что-то знакомое, папино: высокий лоб, прямой нос. Мы оба похожи на отца.
— Ты сказал по телефону: главное успеть до того как он начнёт разбирать вещи, — произнёс я. Тихо. — Окно было открыто.
Он замолчал.
Я думал тогда — может, и я не без греха. Два года молчал, не звал напрямую, не требовал. Говорил себе: у него семья, не хочу давить. Может, надо было сказать прямо: приедь. Хоть раз. Тогда, может, сейчас стояло бы что-то другое между нами.
Но он не приехал. И слова на парковке были теми словами, которые есть.
Я докрутил последний винт. Снял старый замок. Поставил новый.
Николай стоял на площадке. Я стоял у двери с ключами в руке.
Пахло подъездом — старой краской, немного сыростью. Снизу, с первого этажа, доносился запах чьего-то кофе. Кто-то там уже варил, начинал день. Обычное утро. Четверг.
Лифт закрылся сам. Щёлкнул. Площадка стала ещё тише.
— Ты понимаешь, что это незаконно? — сказал Николай. Голос стал другим — жёстче, ровнее. Этот голос я слышал ещё в детстве, когда он что-то доказывал. — Это общее наследство. Я имею право войти.
— Пока — нет, — ответил я.
— Что значит «пока»?
Я молчал. Смотрел на него. Видел усталое лицо, помятое с дороги.
Отец умер шесть часов назад.
— Ты приехал с нотариусом, — сказал я. — С нотариусом, Коля. Папа ещё не похоронен.
Николай открыл рот. Закрыл.
— Я просто хотел разобраться с документами. Это практично.
— В восемь утра. Через шесть часов после смерти.
Он смотрел в сторону. Стена, батарея, окно в пролёте лестницы. Куда угодно, только не на меня.
Я думал: он скажет что-то живое. «Я боялся приезжать, не мог видеть его таким.» Или: «Я виноват, я знаю.»
Он сказал:
— У меня дети, работа. Не все могут бросить всё как ты.
Вот и всё.
Я посмотрел на ключи в своей руке. Новый ключ. Блестящий.
— Когда будут похороны — скажу. Приходи, — сказал я. — Но в квартиру — после того как я разберусь с документами. Не раньше.
— Ты не имеешь права—
— Я два года здесь, — перебил я. Тихо. — Два года. Ни одного твоего приезда. Я не требовал, не считал вслух. Но теперь считаю.
Николай молчал. Я зашёл в квартиру. Закрыл дверь.
Щёлкнул новый замок.
Я сел в кресло — отцовское, у окна. Обивка протёрлась на подлокотниках, он сидел в нём каждый день, смотрел во двор.
За окном начинался день. Двор оживал — машины, люди с собаками, кто-то нёс пакеты из Магнита. Обычное утро.
Николай уехал через десять минут. Я слышал — хлопнула дверь подъезда, завёлся дизель, уехал.
Похороны я организовал сам. Николай приехал — я позвонил, сказал когда. Мы стояли рядом у гроба, не разговаривали. Потом поминки. Он уехал сразу после.
С тех пор — несколько месяцев тишины. Потом письмо от адвоката. Потом разговор с нотариусом — уже нормальный, в рабочем порядке. Квартира уйдёт в раздел. Я это знал.
Я не знаю, правильно ли я сделал. Иногда думаю — нет. Что можно было выйти, поговорить по-человечески и пустить. Он всё равно брат. Отец был и его отцом тоже.
Но тогда, в то утро, у меня не было слов. Были только два года, кастрюля с супом, которую некому есть, и листок с телефонами, написанный мелким почерком.
Отец написал его для меня.
Я помню это.
Я закрыл дверь. Тихо. Без скандала.
А вы бы открыли дверь — или сделали бы то же самое?
