Дача пахнет деревом и олифой.
Я красил забор в последний раз в августе. Один. Светлана тогда сказала, что едет к подруге — на весь уикенд. Я не спросил к какой. Покрасил, сварил гречку, лёг спать в девять. Думал: хорошо, что она отдыхает.
Сейчас стою у этого забора. Краска уже шелушится — прошло полгода. Руки помнят кисть. Руки вообще многое помнят.
Пятнадцать лет. Я привозил сюда всё: доски, мешки с цементом, рассаду, которую она выбирала в садовом центре и оставляла в машине. Я тащил. Она выбирала. Мне казалось — это правильное разделение. У неё вкус, у меня руки.
Дочь Катя однажды спросила: пап, а ты любишь дачу?
Я подумал и ответил: не знаю. Наверное, привык.
Она засмеялась. А я потом долго думал — это был честный ответ или страшный.
Светлана ушла в марте. Не хлопнув дверью, не устроив скандала. Просто сказала вечером в среду, когда я ел суп:
— Стас, я ухожу. Я давно хотела сказать, но не знала как.
Я поставил ложку. Посмотрел на неё.
Она смотрела мимо — в окно. Там шёл снег.
Я не спросил: к кому. Я уже знал.
Кран в ванной до сих пор капает. Я всё собирался починить. Теперь непонятно зачем.
Светлана начала меняться примерно год назад.
Сначала записалась на какие-то курсы — коучинг, психология, что-то в этом роде. Я не вдавался. Она сама зарабатывала, сама платила за курсы, сама ездила по вечерам в центр города на метро. Я думал: молодец. Развивается.
Потом она начала иначе одеваться. Не ярко — просто аккуратнее. Волосы стала укладывать. Запах духов — другой. Лёгкий. Я как-то сказал: красивые духи. Она улыбнулась и ответила: подарили на курсах. Я кивнул и пошёл смотреть футбол.
Дома она стала живее. Разговорчивее. Рассказывала какие-то истории — про однокурсников, про лектора, про упражнения на «осознанность». Я слушал вполуха. Говорил «угу» и «интересно». Думал, что это и есть поддержка.
Она расцветала. Я радовался.
Не понимал тогда, что она готовилась. Не ко мне.
В октябре было родительское собрание в школе у Кати. Светлана сказала, что не успевает — задержится на курсах. Я поехал один. Сидел в классе на маленьком стуле, слушал про ЕГЭ, смотрел как другие пары переглядываются, передают друг другу телефоны с заметками. Рядом со мной было пустое место.
Учительница сказала: Катя молодец, старается. Хорошая девочка.
Я подумал: да. Хорошая. Мы не всё сделали плохо.
Та сцена за ужином была в декабре.
Катя пришла домой позже обычного — с репетитора. Бросила куртку на стул, достала из холодильника йогурт. Светлана разогревала котлеты. Я резал хлеб. Всё как всегда — кухня, запах еды, негромкий телевизор в соседней комнате.
— Мам, а этот дядя с курсов — он всегда такой внимательный? — спросила Катя, не поднимая глаз от телефона. Голос — просто интересующийся. Без подтекста. Семнадцать лет, ей правда было просто интересно.
— Какой дядя? — сказала Светлана. Голос ровный. Почти.
— Ну тот. Вы сегодня долго разговаривали у подъезда. Я из окна видела, когда ждала автобус.
Светлана покраснела. Не сильно — чуть. Повернулась к плите.
— Это просто с курсов человек. Шли в одну сторону.
Я смотрел в тарелку. Хлеб в руках.
Катя уже листала что-то в телефоне — забыла про разговор через секунду. Ей правда было интересно только мимоходом. Она не знала что спрашивает.
А я знал.
Я знал уже месяца два. Не точно — не было доказательств, не было переписки, не было ничего конкретного. Просто что-то в том, как она смотрела в телефон, улыбаясь. Как иногда задерживалась на двадцать минут дольше обычного. Как разговаривала со мной — вежливо, ровно, без раздражения. Слишком ровно.
Я думал: может, показалось. Может, просто устала от меня. Может, это пройдёт.
Удобнее было думать именно так.
После ужина Катя ушла к себе. Светлана мыла посуду. Я сидел за столом с кружкой чая и смотрел на её спину.
Надо было встать. Подойти. Спросить — не про мужика у подъезда даже. Про нас. Спросить: Света, как ты? Что с нами? Я что-то делаю не так?
Я не встал.
Допил чай. Поставил кружку в раковину рядом с ней. Сказал: спокойной ночи. Она ответила: спокойной ночи. Я ушёл в комнату.
Так мы разговаривали последние года три.
Я много чего умею. Умею класть плитку, варить трубы, выбирать доску без сучков, чувствовать когда балка начинает гнить. Руки у меня хорошие. Голова рабочая.
Говорить — не умею. Никогда не умел. Отец не разговаривал, дед не разговаривал. В нашей семье мужчина делал — не говорил. Я думал, что делаю достаточно.
Пятнадцать лет дачи. Пятнадцать лет кранов и заборов и мешков с цементом.
А она хотела просто чтобы кто-то спросил: как ты?
Может, и я виноват. Скорее всего — я виноват. Только от этого понимания не становится легче. Становится тише. Такая тишина, которая хуже шума.
Родительское собрание в феврале.
Я приехал чуть раньше. Встал у школьного крыльца, курил — хотя почти бросил, года три как. Просто надо было что-то делать руками.
Они пришли вместе.
Светлана и мужчина. Лет сорок, может, сорок два. В хорошем пальто. Они разговаривали — она что-то говорила, он слушал, наклонив голову чуть набок. Вот так. Просто слушал.
Светлана меня увидела. Запнулась. Мужчина тоже посмотрел — спокойно, без враждебности. Просто посмотрел.
Из школы пахло столовой и мастикой для пола. Детство так пахнет.
Я докурил. Бросил окурок. Застегнул куртку.
Светлана сделала шаг ко мне:
— Стас, я не знала что ты придёшь…
— Это моя дочь, — сказал я.
Тихо. Без злобы. Просто факт.
Мужчина остался стоять чуть поодаль. Воспитанный.
Светлана что-то хотела сказать — я видел по губам. Не дал.
— Иди, — сказал я. — Не опаздывай.
Повернулся и вошёл в школу первым.
Кто-то в коридоре включил свет. Лампочка мигнула и зажглась.
Я сел на своё место — снова маленький стул, снова одно пустое рядом. Достал телефон. Написал Кате:
Дочь, после собрания зайди в кафе на углу. Я буду там. Хочу поговорить.
Она ответила через минуту:
Ок, пап. Всё нормально?
Я смотрел на эти слова.
Всё нормально. Первый раз за год — почти нормально.
Не потому что стало хорошо. А потому что я наконец знал точно: вот так. Вот здесь граница. Вот что у меня осталось.
Учительница рассказывала про подготовку к экзаменам. Я слушал. По-настоящему слушал — записывал, уточнял, спрашивал про репетиторов. Светлана сидела через два ряда. Мы не смотрели друг на друга.
Потом я ушёл первым. Не попрощавшись. Не потому что хотел обидеть — просто больше нечего было говорить.
Катя пришла в кафе через полчаса. Села напротив. Посмотрела на меня — внимательно, по-взрослому. Она умная девочка.
— Ты видел их? — спросила она.
— Да.
— И?
— Ничего, — сказал я. — Всё нормально.
Она не поверила. Но не стала давить — тоже умеет молчать, в меня пошла. Мы заказали чай. Сидели. За окном ехали машины, зажигались фонари.
— Пап, ты как вообще?
Я подумал. Честно подумал — первый раз за долгое время.
— Справляюсь, — сказал я. — Слушай, я хотел сказать тебе про дачу.
Она подняла глаза.
— Я её оформлю на тебя. Когда будешь совершеннолетняя — это уже скоро. Там всё нормально, забор свежий, кровля держит. Бери когда хочешь, зови подруг, делай что хочешь. Это твоё.
Катя долго молчала.
— Пап…
— Не надо, — сказал я. — Просто прими.
За окном зажёгся первый фонарь. Темнело рано — февраль.
Домой я ехал на метро. Стоял в вагоне, держался за поручень, смотрел на своё отражение в тёмном стекле.
Пятнадцать лет. Я строил. Возил. Чинил. Молчал.
Может, надо было говорить. Наверное, надо было. Только я не умел — и не научился. И она устала ждать пока научусь.
Это не значит что она права. Это не значит что я виноват во всём. Просто так вышло. Двое людей — и ни один не смог сказать вовремя что надо.
На следующей остановке в вагон зашла женщина с ребёнком. Мальчик лет пяти. Тянул мать за руку и что-то спрашивал — без остановки, как все дети в этом возрасте. Она отвечала. Каждый раз. Терпеливо.
Я смотрел на них и думал: вот так. Вот как это делается. Просто отвечать. Просто слушать.
Катя написала в час ночи:
Пап, я люблю тебя. Спасибо за дачу. Приедем летом вместе?
Я написал: Да.
Лёг. Не спал долго. Кран в ванной капал.
Утром встану и починю. Впервые за годы — для себя.
Он поступил правильно или всё-таки перегнул — отдать дачу дочери, ни слова не сказав жене? Или это единственное, что мужчина мог сделать достойно?
