Я достала его из кармана халата, когда он уже закрыл за собой дверь.
Маленькая ламинированная карточка. Фотография моя — с тех пор, как волосы совсем побелели. Печать. Подпись. «Нина Алексеевна Старостина является опекуном несовершеннолетнего Артёма Вячеславовича Дорохова».
Несовершеннолетнего.
Вчера ему исполнилось восемнадцать.
Я убрала карточку обратно. Зачем — сама не знаю. Привычка носить. Девять лет носила — сначала по инстанциям, потом по врачам, потом просто так, как носят что-то важное, пока оно важное.
Теперь — просто бумага.
Артёма я взяла, когда ему было девять. Ровно половину его жизни он прожил со мной.
Катя погибла в апреле. Гололёд на Ярославском шоссе, грузовик, «скорая не успела». Мне позвонили в шесть утра. Я стояла в коридоре в ночной рубашке и не могла понять, что говорит человек на том конце. Потом поняла. Опустилась на табуретку. Долго сидела.
Артём был у соседки — Катя оставила на ночь, они поехали с подругой на дачу.
Я забрала его в тот же день.
Роман — его отец — к тому времени исчез уже три года. Алиментов не платил. Где живёт — никто не знал. Я не искала. Мне было не до него.
Оформляла опеку одна. Ходила в органы опеки одна. Заполняла бумаги одна. Первые полгода Артём не разговаривал — почти совсем. Только ел и смотрел телевизор. Я готовила, что он любил: картошку с котлетами, блины по субботам. Молчала рядом. Ждала.
Потом заговорил.
Потом стал звать меня — не мамой, конечно. Бабой Ниной. Но как-то так говорил это, что мне было достаточно.
Я думала — это навсегда.
Роман объявился в феврале — за три месяца до восемнадцатилетия Артёма.
Позвонил на городской. Я даже не сразу поняла кто это — голос незнакомый, взрослый, уверенный. Назвался. Я промолчала секунду. Потом сказала:
— Чего вы хотите?
Он не смутился. Сказал, что хочет повидать сына. Что жизнь сложилась по-другому, что был не в себе, что теперь всё иначе. Бизнес, квартира в Москве, хочет познакомиться заново.
Я стояла у окна. За окном — февраль, серый, мокрый. Деревья голые.
— Артёму в мае восемнадцать, — сказала я. — Он сам решит.
Артём решил встретиться. Я не мешала.
Первый раз они виделись без меня — Роман приехал к метро, они ходили куда-то обедать. Артём вернулся молчаливым. Я спросила: как? Он сказал: нормально. Лёг спать пораньше.
Я не спросила больше. Решила — пусть сам разберётся. Взрослый почти.
Думала: встретятся пару раз, и всё утихнет.
В апреле Роман пришёл к нам домой.
Артём позвонил накануне вечером, сказал — можно? Я сказала — можно. Испекла пирог с капустой. Поставила чайник. Одёрнула скатерть на столе два раза — зачем, не знаю.
Роман пришёл в половине второго. Высокий, хорошо одетый. Куртка дорогая, ботинки чистые. Протянул мне руку.
— Нина Алексеевна. Спасибо что открыли.
Я пожала. Пригласила за стол.
Артём сидел напротив отца и смотрел на него — внимательно, изучающе. Я разливала чай и старалась не смотреть на это его лицо. Не хотела видеть то, что там было.
— Артём рассказывал, вы девять лет вдвоём, — сказал Роман.
— Да, — сказала я.
— Это непросто. Уважаю.
Я поставила чашку. Ничего не ответила.
Они разговаривали. О чём — я плохо слышала. Сидела рядом, но как будто чуть в стороне. Роман говорил про свою квартиру на севере Москвы — три комнаты, у Артёма будет своя. Про машину, которую готов помочь купить. Про знакомых, которые могут помочь с работой.
Артём слушал. Кивал.
Я смотрела на его руки на столе. Эти руки — я знала каждый ноготь. Сколько раз мазала зелёнкой содранные колени. Учила завязывать шнурки на взрослый манер. Проверяла пульс, когда в пятом классе температура поднялась до сорока.
— Баба Нина, ты пирог не предложишь? — вдруг сказал Артём.
Я встала. Отрезала. Подала.
Роман взял кусок, откусил, похвалил. Сказал: вкусно, умеете.
А потом — как будто вспомнил что-то, повернулся к Артёму, и сказал — спокойно, между делом, не глядя на меня:
— Ты взрослый мужик теперь. Сам решаешь, с кем жить и кому что должен. Никто тебя не держит.
Артём посмотрел на него. Потом — на меня.
Я взяла чашку. Сделала глоток.
Чай был уже холодный.
— Ещё чаю? — спросила я.
— Да, — сказал Роман. — Спасибо.
Я встала. Пошла на кухню. Стояла у плиты. Долго ждала, пока чайник закипит.
Думала: он сказал это при мне. Специально или нет — не знаю. Но сказал.
Никто тебя не держит.
Девять лет. Органы опеки, справки, педиатр на Первомайской, школьные собрания, лагерь в Анапе, куда я собирала его три дня — всё сложила в чемодан, перекладывала, боялась забыть. Девять лет.
Никто не держит.
Я вернулась с чайником. Разлила. Улыбнулась.
Сидела и улыбалась до конца чаепития.
Он уходил в воскресенье утром.
Чемодан — тот самый, с анапской наклейкой на боку. Я увидела её и отвела глаза.
Артём стоял в коридоре. Одетый, с рюкзаком. Чемодан у ног. Смотрел куда-то в сторону — не на меня.
На кухне у меня варилась каша. Зачем сварила — не понимаю. Проснулась, поставила. Привычка.
В коридоре пахло его одеколоном — купила на прошлый день рождения, дорогой, он обрадовался.
— Ты поел? — спросила я.
— Не хочу.
— Каша готова.
— Баба Нина, — сказал он. И замолчал.
Я стояла у дверного косяка. Смотрела на него. Думала почему-то про ботинки на коврике — его первые взрослые ботинки, купили в десятом классе, он так гордился. Стояли криво.
— Баба Нина, ты же понимаешь. Мне восемнадцать. Я имею право.
— Имеешь, — сказала я.
— Папа ждёт.
— Я знаю.
Каша булькала на кухне.
Он переступил с ноги на ногу. Взял чемодан за ручку.
— Ты не обижаешься?
Я молчала. Секунду. Две.
— Нет, — сказала я.
Соврала. Первый раз за девять лет — соврала ему в лицо.
Он шагнул ко мне. Обнял — быстро, неловко, как обнимают когда торопятся и стесняются. Я почувствовала его плечо. Его рост. Как вырос — за девять лет из маленького молчащего мальчика в этого человека с чемоданом.
— Я буду звонить, — сказал он в мой висок.
— Хорошо.
Он взял чемодан.
Вышел.
Дверь закрылась.
Я стояла у порога.
Не двигалась.
На кухне булькала каша.
Я пошла. Выключила огонь. Постояла у плиты. Посмотрела на две тарелки, которые достала утром по привычке.
Убрала одну обратно в шкаф.
Он позвонил через неделю.
Сказал: всё нормально, квартира хорошая, с папой общаемся. Голос — обычный, не виноватый. Как будто уехал в командировку.
Я спросила: ел нормально? Он засмеялся. Сказал: баба Нина, мне восемнадцать. Я сказала: и что.
Он пообещал заехать на следующей неделе.
Не заехал.
Я не звонила. Ждала. Учила себя не считать дни — не вышло, считала.
Удостоверение я всё-таки убрала. Положила в ящик стола — туда, где хранятся документы. Катины свидетельства. Её фотографии.
Достала одну — Катя с маленьким Артёмом, ему года три. Он смеётся. Она держит его за руку.
Я думала — растила его ради Кати. Чтобы она могла смотреть оттуда и видеть: всё хорошо, мама сберегла.
Теперь думаю: может, растила ради себя. Чтобы не быть совсем одной после неё.
Не знаю что страшнее — первое или второе.
Каша с утра осталась в кастрюле. Я поела в обед одна — прямо из кастрюли, не перекладывая в тарелку. Катя всегда ругала меня за это. Артём смеялся.
Теперь некому ругать.
Опекунское удостоверение я носила в кармане три года — с тех пор как оформили продлённую опеку. Три года я вынимала его в поликлиниках, в школе, в банке. Каждый раз объясняла: я опекун. Каждый раз чувствовала — это важно. Это то, кто я есть.
Теперь — просто Нина Алексеевна. Пенсионерка. Одна в двушке на Первомайской.
Он позвонит ещё раз. Может быть.
А может — не позвонит.
Катя, прости меня. Я не знаю, что сделала не так.
Она поступила правильно — или надо было держаться и бороться за внука?
