— Галина Петровна, мы сегодня пельмени сделали, приходите, — написала я ей в первый месяц после переезда. Она пришла, проверила холодильник, переставила тарелки на полке и спросила, зачем я купила этот стиральный порошок.
Шесть лет назад свекровь дала нам деньги на первый взнос. Не подарила — именно дала. Разница в том, что слово «дала» она произносила каждый раз, когда мы что-то решали сами.
Ремонт хотели сделать светлым — серые стены и белый потолок. — Это же холодно, некрасиво, вы оба не понимаете. Выбрали бежевый. Муж пожал плечами: — Мам, ну ей виднее, она же помогла. Я тогда ничего не сказала. Просто взяла валик и начала красить.
Штору в спальне я повесила белую. Через три дня свекровь привезла тёмно-бордовую — «чтобы не просвечивало». Я сняла свою, повесила её. Старую сложила в пакет, засунула на верхнюю полку. Она там до сих пор.
Галина Петровна — не злой человек. Это важно понять сразу, иначе всё выглядит как сказка про злую свекровь, а это не та история.
Она работала бухгалтером тридцать два года. Сына вырастила одна с тринадцати лет его. Копила на эту квартиру восемь лет — откладывала по пять тысяч в месяц, потом по десять, потом подвернулось наследство от тётки. Она про это не рассказывала — я узнала случайно, из разговора с золовкой.
— Я просто хочу, чтобы у вас всё было правильно, — говорила она. И это была чистая правда. Именно поэтому было так трудно.
Правильно означало: гости только по выходным. Ребёнка не кормить после семи. В гостиной не работать — это не кабинет. Мой ноутбук она однажды убрала со стола сама, пока я была в душе. Поставила в спальню. Сказала: — Ну а чего он там валяется. Восемнадцать раз за шесть лет она приходила без звонка. Я считала.
Муж каждый раз говорил одно и то же: — Ну она же не специально. Ты же знаешь, какая она.
Я знала. В том-то и было дело.
В марте мы поругались серьёзно — впервые не между собой, а втроём.
Я попросила мужа поговорить с ней про ключи. Не про визиты вообще — только про то, чтобы предупреждала. Он поговорил. Или я думала, что поговорил.
Через две недели она зашла в среду днём, пока он был на работе. Я работала дома, совещание по видео. Услышала поворот ключа, потом её шаги. Она зашла на кухню, что-то начала перекладывать в холодильнике.
Я зашла после звонка. Стояла в дверях.
— Галина Петровна, я предупреждала, что у меня сегодня встреча.
— Ну и что, я тихо. Ты не слышала же.
Может, я тогда слишком устала. Может, виновата в том, что столько молчала и у неё сформировалась привычка. Я сама позволила этому стать нормой. Три секунды я стояла и думала об этом — честно. Потом всё равно сказала:
— Пожалуйста, звоните перед приходом.
Она посмотрела на меня. Достала из холодильника свёклу, которую, видимо, специально привезла, положила на стол.
— Я купила квартиру. Мне кажется, я могу зайти.
Я пошла обратно к ноутбуку.
Вечером был разговор. Муж пришёл, она ещё сидела за столом, пила чай. Я слышала, как он на кухне что-то говорил ей вполголоса. Потом она уходила — негромко, без хлопка. Я перебирала бумаги на столе. Потом ещё раз. Стопка была одна и та же.
Он зашёл в комнату.
— Юль, ну ты понимаешь, она просто не умеет по-другому.
Запах её духов ещё стоял в прихожей — тяжёлый, немного сладкий, «Красная Москва» или что-то похожее. Холодильник гудел. За стеной у соседей работал телевизор — что-то про погоду.
Я смотрела на его руки. Он держал телефон, не глядя на меня. Большой палец листал что-то по привычке. Правый рукав рубашки чуть закатан — так и ходил с работы.
— Серёж.
— Что.
— Ты разговаривал с ней про ключи?
Пауза. Маленькая — секунды три.
— Разговаривал.
— И что она сказала?
— Сказала, что постарается.
Постарается.
Я встала, прошла на кухню. Свёкла лежала на столе — три штуки, в пакете. Я взяла её и убрала в холодильник. Просто чтобы что-то сделать руками.
— Юль, не обижайся. Она старый человек.
— Ей шестьдесят один год, — сказала я. — Это не старый человек.
— Ну ты понимаешь, что я имею в виду.
Я понимала. В том и был вопрос — понимаю, понимаю всё, и всё равно больше не могу.
— Серёжа. Либо ты меняешь замок и оставляешь один ключ у неё — на случай пожара. Либо я съезжаю на съёмную.
Он поднял взгляд.
— Ты серьёзно?
— Однушка здесь стоит тысяч пятьдесят. Я справлюсь.
— Юль, это же мамина квартира. Я не могу ей сказать — не приходи.
— Я не прошу не приходить. Я прошу звонить.
Он ничего не ответил. Взял телефон и вышел в прихожую. Я слышала, как он набирает — наверное, ей.
Я стояла и смотрела на пакет со свёклой сквозь стекло холодильника. Думала совершенно не о том — о том, что так и не научилась варить борщ так, как она. Её получается слаще. Я не понимала, в чём секрет.
Через четыре дня муж сказал, что поговорил с матерью. Что она обиделась, но согласилась. Что она считает, что я её не уважаю — но ключ отдаст.
Я сказала: — Хорошо.
Он спросил: — Ты не рада?
Ключ она передала через него, в конверте. Без записки.
Я взяла конверт, вытряхнула ключ на ладонь. Обычный, золотистый, с брелоком — грибочек из оргстекла. Я его раньше не видела. Значит, она специально купила, когда делала дубликат.
Новый замок я заказала через МФЦ — районный слесарь, запись на следующей неделе. Два ключа сделала: один себе, один Серёже. Когда он спросил про третий — для мамы — я сказала, что подумаю.
Я всё ещё думаю.
Грибочек из оргстекла лежит в ящике стола. Выбросить не подняться рука — непонятно почему. Может, потому что она купила его специально. Может, потому что это было единственное, что она сделала молча.
Шесть лет — это много варёной свёклы, много переставленных тарелок и много раз, когда я промолчала там, где надо было говорить. Кто из нас двоих платил за это дороже — я до сих пор не могу посчитать.
