Мама умерла в четверг, в начале апреля.
Я сидела в коридоре больницы — на той же скамейке, где сидела уже сотни раз за семь лет. Пластик продавленный, холодный. За эти годы я выучила каждую трещину на линолеуме перед собой. Номер очереди в регистратуру. Запах хлорки и казённой еды, который въедается в пальто и не выветривается.
Врач вышел в половине третьего. Я всё поняла по его лицу ещё в дверях.
Семь лет. Каждую неделю — эта больница, или поликлиника на Садовой, или кардиолог в платном центре, куда мама соглашалась ехать только со мной. Семь лет я выстраивала свою жизнь вокруг маминых назначений, маминых анализов, маминых страхов в три часа ночи. Развод с Виктором случился на третий год — он не выдержал. Я не осудила. Сама не выдержала бы.
Ольга звонила маме каждое воскресенье. В восемь вечера, ровно на двадцать минут. Мама после этих звонков светлела.
— Оленька звонила, — говорила она мне. — Расспрашивала про здоровье. Такая внимательная девочка.
Я мыла посуду и молчала.
На похоронах Ольга плакала громко, некрасиво. По-настоящему. Я смотрела на неё и думала: она и правда горевала. Просто жила в другом городе. Просто не приезжала. Просто звонила.
Тогда я ещё не знала про завещание.
Ольга приехала на следующий день после смерти мамы. Позвонила из аэропорта — у неё было два чемодана, попросила встретить.
Я приехала. Встретила.
Мы стояли на парковке, и я смотрела на сестру — постаревшую, хорошо одетую, с новой стрижкой. За шестнадцать лет она бывала у мамы раз в два года, иногда реже. Последний раз — три года назад, на мамин день рождения. Тогда они поругались из-за чего-то мелкого, Ольга уехала раньше срока. Мама потом две недели вспоминала это со слезами.
Но звонила Ольга исправно. Каждое воскресенье.
— Ты похудела, — сказала Ольга, оглядев меня.
— Наверное.
— Надо было говорить, что так устаёшь. Я бы помогла.
Я не ответила. Просто взяла один из её чемоданов и пошла к машине.
В маминой квартире Ольга ходила по комнатам медленно, трогала вещи — статуэтки на подоконнике, вязаные салфетки, фотографии на стене. Я знала каждый предмет наизусть. Знала, что фикус поливать раз в неделю, что в левом ящике комода мамины документы, что пузырьки с таблетками стоят в строгом порядке — утренние слева, вечерние справа.
Ольга взяла со стола маленькую фарфоровую кошку.
— Помнишь? Мама купила её на рынке в девяносто третьем. Всегда говорила — это её любимая.
Я помнила. Я вытирала с этой кошки пыль семь лет.
— Я, наверное, возьму её себе, — сказала Ольга. — На память.
Я кивнула. Прошла на кухню, включила чайник.
Поминки были в пятницу, через девять дней. Собралось человек двадцать — соседи, мамины подруги по хоровому кружку, двоюродная тётя Зина из Балашихи, которую я не видела лет десять.
Я накрывала на стол с шести утра. Кутья, блины, холодец — всё как надо. Ольга проснулась к одиннадцати, спустилась в халате, попробовала холодец.
— Немного пресновато, — сказала она задумчиво. — Мама всегда добавляла чуть больше соли.
— Я знаю как мама готовила, — ответила я.
Ольга посмотрела на меня, пожала плечами. Пошла одеваться.
Гости съехались к двенадцати. Тётя Зина сразу взяла меня за руки, долго смотрела в лицо.
— Наташенька. Ты же семь лет при ней была. Семь лет. Она это ценила, я знаю.
Я только кивнула. Не хотела говорить вслух то, что думала.
Ценила — может быть. Но говорила не мне.
Я думала об этом не первый раз — и каждый раз останавливала себя. Нельзя считаться с умершей матерью. Нельзя злиться на неё. Но правда была простой: мама никогда не говорила мне: хорошо, что ты здесь. Никогда не говорила: спасибо, Наташа. Она звонила Ольге и рассказывала ей про давление, про новый препарат, про добрую медсестру — а я узнавала об этих звонках постфактум, когда убирала в спальне и видела разряженный телефон.
Может быть, мама просто так устроена была. Может, ей легче говорить с той, которой нет рядом. Может, я сама виновата — слишком много брала на себя, не давала ей пространства, превращала заботу в обязанность, от которой неловко. Я это допускала. Правда — допускала.
Но семь лет всё равно были.
За столом Ольга сидела во главе — так получилось само собой. Она говорила тост, вспоминала детство, как мама пекла пироги с вишней, как возила их летом на море. Гости слушали, кивали, вытирали глаза.
Я слушала и не узнавала маму из этих воспоминаний. Та мама осталась где-то в восьмидесятых. Мама, которую знала я, лежала с опухшими ногами и боялась темноты.
— Мама была такой нежной, — говорила Ольга. — Такой тонкой душой.
Тётя Зина кивала. Соседка Людмила Васильевна промокала глаза салфеткой.
Я встала, собрала тарелки, ушла на кухню.
Там было тихо. Пахло остывшим борщом и кутьёй. За окном скрипел трамвай на повороте — мама жаловалась на него каждую зиму.
Я стояла у раковины и мыла тарелки. Просто мыла. Одну за другой.
Через стенку слышались голоса. Потом Ольгин смех. Потом снова тост.
Потом я услышала её голос отчётливо — она говорила громко, не стесняясь:
— Мама всегда говорила: Наташа справится, она сильная. А я нежная — мне тяжелее переносить вот это всё, понимаете?
Пауза. Кто-то сочувственно что-то сказал в ответ.
— Да-да, — согласилась Ольга. — Я ужасно страдала. Просто не могла приезжать — это было бы слишком больно для меня. Мама понимала.
Тарелка в моих руках была холодной. Вода лилась. Я не чувствовала ни того, ни другого.
Мама понимала.
Мама понимала, что Ольге тяжело приезжать. Поэтому Ольга не приезжала. А я — сильная, справится.
Я выключила воду. Вытерла руки. Медленно сняла фартук и повесила его на крючок.
Семь лет. Триста пятьдесят поездок в больницу, если считать примерно. Ночные звонки, когда мама не могла дышать. Скорая в феврале — у неё отекли ноги, пришлось везти в стационар в три часа ночи. Развод, который я пережила между делом, потому что некогда было горевать — надо было ехать за рецептами.
Я всё это делала потому, что мама нуждалась. Не потому, что сильная.
Но раз мама считала иначе — значит, я плохо объясняла. Или совсем не объясняла.
Нотариус принял нас в понедельник. Небольшой офис на втором этаже, запах бумаг и старой мебели. Мы сидели рядом — я и Ольга, почти касаясь плечами. Ольга была в чёрном, с аккуратным маникюром. Я надела первое, что нашла.
Нотариус читал ровным голосом. Я не сразу поняла.
Потом поняла.
Квартира — Ольге. Дача в Подмосковье — Ольге. Сберкнижка — Ольге. Мне — швейная машинка «Зингер» и тот самый фарфоровый сервиз, который я терпеть не могла с детства.
Я сидела и смотрела в окно. За стеклом был двор, голые деревья, лавочка. Обычный апрельский двор.
Нотариус что-то ещё говорил. Ольга тихо плакала рядом — настоящими слезами, я это видела. Она и правда не ожидала. Или ожидала, но всё равно было больно от того, что мамы нет.
Я думала: когда мама написала это завещание? В каком году? Когда я везла её на плановое обследование или когда сидела с ней в очереди к кардиологу три часа? Мама могла написать его в любой момент за эти семь лет — и не сказала мне ни слова.
Значит, знала, что я не соглашусь.
Значит, понимала, что это несправедливо.
И всё равно написала.
Левая рука у меня лежала на колене. Я смотрела на свои пальцы — обычные руки, без маникюра, с коротко стрижеными ногтями. Этими руками я переворачивала маму на другой бок, когда у неё болела спина. Этими руками открывала пузырьки с таблетками, когда у неё не слушались пальцы.
— Наташа, — тихо сказала Ольга. — Мы можем поговорить. Я готова договориться.
Я не ответила.
— Наташа. Ты же понимаешь — мама так решила. Мы не можем идти против её воли.
— Я понимаю, — сказала я.
— Ну и… мы семья всё-таки.
Мы семья. За семь лет она приехала дважды. Один раз уехала раньше срока.
Нотариус деликатно смотрел в бумаги.
Я встала. Взяла сумку. Сказала нотариусу:
— Спасибо.
И вышла.
На улице было холодно, апрельский ветер, асфальт ещё мокрый после ночного дождя. Я дошла до своей машины, села, закрыла дверь.
Долго сидела.
Не плакала. Просто сидела и смотрела на руки на руле. Думала: вот оно и всё. Семь лет — и вот так. Мама решила. Мама знала.
Может, она думала, что я не обижусь — потому что сильная.
Может, думала, что Ольга без неё пропадёт — а я справлюсь.
Может, просто любила Ольгу больше. Бывает и так. Родители тоже люди.
Я не знала ответа. И уже не узнаю.
Ветер качал ветки голого тополя за стеклом. Апрель.
Ольга позвонила через три дня.
Я не взяла трубку. Она позвонила снова вечером. Я написала: «Не сейчас». Она прислала длинное сообщение — что хочет поговорить, что мы должны остаться семьёй, что мама бы не хотела, чтобы мы поссорились.
Наташ, ну давай встретимся. Я понимаю, что тебе больно.
Мы можем разобраться. Я готова поделиться дачей — пользоваться вместе.
Мама бы хотела, чтоб мы были вместе. Ты же знаешь.
Я прочитала. Убрала телефон.
Мама бы хотела. Мама много чего хотела. Хотела, чтобы я возила её по врачам. Хотела, чтобы я приезжала ночью, когда страшно. Хотела, чтобы я была рядом. И была права — всё это я делала.
А потом она написала завещание.
Я не злюсь на маму. Это важно — я проговариваю себе вслух, когда совсем накрывает. Не злюсь. Она была живым человеком, со своими слабостями, со своей любовью, которую раздавала не поровну. Так бывает. Это больно — но это не преступление.
Я злюсь на другое. На то, что семь лет говорила себе: потом. Потом займусь собой. Потом позвоню Ирке, с которой не разговаривала три года. Потом съезжу куда-нибудь. Потом разберусь с тем, что осталось от моей жизни после развода.
Потом наступило. А я всё стою с фартуком в руках и не понимаю, куда теперь.
Ольга прислала ещё одно сообщение — короткое.
Наташ, ты обидела меня своим молчанием. Я ведь тоже потеряла маму.
Я прочитала. Подумала. Написала ответ и удалила. Написала другой — и тоже удалила.
В итоге не написала ничего.
Потому что не знала, что тут правильно. Обе мы потеряли маму — это правда. Я семь лет была рядом — это тоже правда. И то, и другое умещается в одном месте, и ни одно не отменяет другого.
Швейную машинку «Зингер» я забрала. Она стоит теперь у меня в комнате.
Я не умею шить. Мама умела — шила мне платья в школе, я стеснялась и просила купить нормальное в магазине.
Теперь смотрю на эту машинку и думаю: надо научиться.
Правильно ли я поступила, уйдя от нотариуса молча? Не знаю. Правильно ли, что не перезваниваю Ольге? Не знаю и этого.
Знаю одно: семь лет я делала то, что считала нужным. Не ради квартиры. Не ради завещания. Просто потому, что мама была одна, а я рядом.
Это уже не отнять. Даже если очень хочется.
А вы как считаете — забота должна учитываться при составлении завещания, или родители вправе распоряжаться имуществом по своему усмотрению?
