Зелёные пузыри сообщений тянулись по экрану бесконечной лентой. Белых — ответов — почти не было.
Я смотрела на телефон так долго, что глаза начали слезиться. Большой палец привычно крутнул ленту вверх.
Полин, как экзамен? Переживаю.
Отправлено 12 июня.
Доченька, деньги пришли? Купи себе витамины, осень началась.
Отправлено 5 октября.
И короткие, редкие белые вспышки: «Да», «Норм», «Мам, я занята, потом».
Два года я жила от сообщения до сообщения. Два года назад Полина поступила в московский вуз. Я гордилась так, что на работе в аптеке всем уши прожужжала. Моя девочка. В столице. Сама.
Чтобы эта «сама» стала возможной, я брала ночные смены. Сорок тысяч каждого пятого числа улетали на её карту. Оплата комнаты на окраине, проезд, еда. Я экономила на всём. Ходила в пальто, купленном в две тысячи восемнадцатом. Мясо покупала только по акции в «Пятёрочке». Мне казалось, я строю её великое будущее.
Ловушка захлопнулась незаметно. Я боялась, что если перестану писать — мы потеряемся совсем. Боялась, что если перестану слать деньги — я стану плохой матерью, которая бросила ребёнка на произвол судьбы. И, если быть до конца честной, мне нравилось чувствовать себя жертвой. Нравилось вздыхать перед коллегами: «Всё для неё, тяну жилы».
А три дня назад она пропала. Совсем.
Семнадцать пропущенных за два дня. Гудки шли, трубку никто не брал. Сообщения висели с одной серой галочкой.
В голове крутились самые страшные картины. Больницы, аварии, плохая компания. Я не спала двое суток. На третьи — отпросилась у заведующей, купила билет на ночной поезд и поехала в Москву. Не ругаться. Просто увидеть, что она жива.
───⊰✫⊱───
Ленинградский вокзал встретил мокрым снегом. Я спустилась в метро. Шум вагонов бил по ушам, от недосыпа тошнило.
Дорога до её квартиры заняла час. Обычная брежневка в спальном районе. Я платила за эту однушку, хозяйка знала меня лично, поэтому запасные ключи у меня были. Полина о них знала, но я никогда ими не пользовалась.
Я стояла перед дерматиновой дверью на четвёртом этаже. Руки дрожали. Вставляя ключ в замочную скважину, я молилась только об одном: пусть там будет беспорядок, пусть она просто спит после тяжёлой подготовки к зачётам.
Замок щёлкнул. Я толкнула дверь.
В квартире было тепло. И пахло не студенческим дошираком, а дорогим диффузором с ароматом ванили и табака. Я сделала шаг в коридор. На вешалке висела чужая мужская куртка. На обувной полке — чьи-то огромные кроссовки.
Из кухни доносился смех. Мужской баритон и её, Полинкин, звонкий голос.
— Слушай, ну скажи ей, что телефон сломался, — говорил парень.
— Да не буду я ничего говорить, — ответила моя дочь. — Она тогда новый купит и пришлёт. А мне её эти подачки с таким лицом «я ради тебя страдаю» уже поперёк горла. Скинула деньги пятого — и пусть спит спокойно. Я ей не аниматор.
Я остановилась в коридоре. Сумка с домашними котлетами, которые я везла всю ночь в фольге, потяжелела так, словно там были камни.
───⊰✫⊱───
Я не стала прятаться. Сделала тяжёлый шаг на кухню.
Полина сидела на подоконнике с чашкой кофе. Напротив неё, на табуретке, развалился парень в худи.
Тарелка, которую дочь держала в руках, звякнула о подоконник. Она замерла. Парень обернулся, смерил меня взглядом с ног до головы — моё старое пальто, растрепавшиеся волосы, дешёвую сумку.
— Мама? — голос Полины сел. Она спрыгнула на пол. — Ты что здесь делаешь?
— Семнадцать раз звонила, — сказала я. Голос прозвучал странно тихо. — Думала, ты в беде.
Парень неловко поднялся. Пробормотал что-то вроде «я покурю» и протиснулся мимо меня в коридор. Хлопнула входная дверь. Мы остались одни.
Полина скрестила руки на груди. Её лицо, секунду назад испуганное, начало каменеть. Защитная реакция, которую я знала с её подростковых лет. Нападение.
— Ну приехала. Проверила? — процедила она. — Жива я. Могла бы и не тащиться за тысячу километров. У меня вообще-то личная жизнь.
— Я вижу, — я поставила сумку на пол. Пальцы отпустили ручки, и стало чуть легче дышать. — Почему ты не отвечала на сообщения?
— Потому что ты душишь меня, мам! — она повысила голос. — Ты присылаешь эти свои «доброе утро» и ждёшь отчёта! Поела? Поспала? А я не хочу отчитываться! Я взрослая!
Я смотрела на неё. Взрослая. На ней был свитер крупной вязки, который стоил как моя недельная смена.
Может, я действительно перегнула? Я покупала её спокойную жизнь и требовала за это благодарности. Я хотела быть нужной. Хотела, чтобы она понимала, как мне тяжело. Это правда. Я любила свою жертвенность.
— Если я душу, — медленно произнесла я, — зачем ты берёшь деньги?
Полина фыркнула. Подошла к столу, оперлась на него руками.
— А ты не для меня их шлёшь. Ты их для себя шлёшь. Чтобы подругам рассказывать, какая ты святая, а я неблагодарная. Тебе же нравится страдать, мам. Вот и страдай. Только ко мне не лезь.
Она отвернулась к окну. А я стояла и чувствовала, как внутри что-то трещит. Тихо, без надрыва. Просто ломается несущая стена.
───⊰✫⊱───
На столе лежал её телефон. Тот самый, на который я звонила семнадцать раз.
Рядом стоял стакан с недопитым кофе. На краешке белой керамики остался след её помады. Идеально ровный полумесяц цвета пыльной розы.
Левый край чехла телефона был чуть стёрт. Я помнила, как покупала его ей на Новый год.
Из полуоткрытой дверцы кухонного шкафчика выглядывала пачка дорогого зернового кофе. Не растворимый «Нескафе», который пила я. Зерновой. Который нужно молоть.
Я перевела взгляд на свои руки. Сухие, с коротко остриженными ногтями. На указательном пальце пластырь — вчера порезалась о край витрины в аптеке.
Полина стояла спиной ко мне. Её плечи были напряжены. Она ждала, что я начну плакать. Что я буду кричать про неблагодарность, про ночные смены, про цены на мясо. Она подготовила эту речь в ответ. Она всё продумала.
Я посмотрела на сумку с котлетами. Потом на Полину.
— Я поняла, — сказала я.
Полина резко обернулась. В её глазах мелькнуло непонимание.
— Что поняла? — с вызовом бросила она.
— Что я тебе не аниматор, — я повторила её слова.
Я не стала поднимать сумку. Развернулась и пошла в коридор.
— Мам, ты куда? — её голос дрогнул, потеряв прежнюю дерзость. — Ты обиделась, что ли? Мам, ну прекрати этот детский сад!
Я открыла входную дверь. Вытащила из кармана свой ключ. И положила его на обувную полку, рядом с гигантскими кроссовками.
— Пока, Полина, — сказала я. И закрыла за собой дверь.
───⊰✫⊱───
В поезде обратно было душно. Пахло заваренным чаем и мокрыми куртками.
Я лежала на нижней полке и смотрела в темноту за окном. Слёз не было. Внутри было пусто и как-то пугающе просторно.
Я достала телефон. Открыла приложение Сбербанка. Зашла в раздел платежей.
Строчка «Автоплатеж. Дочь. 40 000 руб. 5-го числа каждого месяца».
Я нажала на три точки. Выбрала «Удалить автоплатеж». Приложение спросило: «Вы уверены?».
Я нажала «Да».
На следующее утро, когда поезд уже подъезжал к моему городу, я написала ей последнее сообщение. Одно.
Ты взрослая. Я больше не лезу. Квартира оплачена до конца месяца. Дальше сама.
Я отправила текст. И впервые за два года не стала ждать, когда загорятся две синие галочки. Я убрала телефон в сумку.
Правильно ли я поступила? Не знаю. Наверное, многие скажут, что я бросила родную дочь на произвол судьбы. Что я мелкая и мстительная. Но я точно знаю одно.
Как думаете, я перегнула палку, оставив студентку без копейки посреди семестра, или уважение к себе стоит дороже любых родительских долгов?
