— Ты хоть понимаешь, что у нас больше нет брака? — спросила я его в марте.
Он поднял глаза от телефона. Посмотрел так, как смотрят на ребёнка, который задаёт глупые вопросы.
— Мы же живём вместе.
Год. Ровно год мы спим в разных комнатах. Он — в спальне. Я — на диване в гостиной. Сначала я говорила себе: временно, пройдёт. Потом перестала считать дни и начала считать месяцы. Потом и месяцы стало больно считать.
Я убрала со своей стороны кровати ночник — тот, с бежевым абажуром, который мы купили вместе в ИКЕА на третий год совместной жизни. Перенесла в гостиную. Поставила рядом с диваном. Он не сказал ничего.
Началось это не скандалом и не изменой. Началось с того, что Серёжа плохо спал. Так он объяснил. Я, мол, ворочаюсь, мешаю, у него важный проект, ему нужно высыпаться.
— Давай я пока в гостиной, — сказал он. — Недели на две.
Две недели превратились в четыре. Потом — в три месяца. Потом он перенёс в спальню свою зарядку, потом книги, потом запасную подушку с дачи — ту, в синей наволочке в полоску.
Я не спросила. Не знаю почему. Наверное, боялась, что он ответит честно.
Дочери тогда было одиннадцать, сейчас — двенадцать. Дашка не спрашивает, почему папа и мама спят отдельно. Дети чувствуют, где нельзя задавать вопросы. Это меня пугает больше всего.
— Мам, ты нормально? — спросила она как-то вечером, когда я складывала постельное на диване.
— Нормально, зай.
Она кивнула и ушла. Поверила или сделала вид — я до сих пор не знаю.
За этот год мы ни разу не поговорили о том, что происходит. Мы разговариваем о Дашке, о том, кто везёт её на тренировку, о счёте за электричество. Серёжа приносит пакеты из Магнита по пятницам. Я варю борщ по воскресеньям. Мы смотрим сериалы — он в спальне на ноутбуке, я в гостиной на телевизоре.
Двенадцать лет брака. И вот это.
В феврале я записалась к психологу. Не потому что совсем плохо — просто мне нужен был кто-то, кому можно сказать правду.
На первом сеансе она спросила: «Вы хотите сохранить этот брак?»
Я открыла рот — и не знала, что ответить. Сидела и думала. Долго. Потом сказала: «Я хочу знать, есть ли что сохранять».
Психолог предложила пригласить мужа на совместный сеанс. Я сказала Серёже. Он выслушал, поставил кружку на стол и сказал: «Посмотрим». С тех пор прошло два месяца.
Иногда я думаю: может, я сама виновата. Я замкнулась, когда у меня был тяжёлый год на работе — перевели в другой отдел, новый начальник, постоянные переработки. Я приходила домой и просто не могла разговаривать. Просто физически — слова заканчивались ещё в метро. Может, я первая начала уходить. Может, он просто ответил тем же.
Может.
Но я переложила вилки в ящике и легла на диван.
В конце апреля мы поехали к его маме — Наталья Викентьевна, семьдесят один год, живёт в Подольске. Ехали молча. Дашка в наушниках на заднем сиденье.
У свекрови пахло пирогами. Она обняла Дашку, потрепала по голове, потом обернулась ко мне:
— Катюша, ты похудела. Плохо ешь?
— Нормально ем.
— Серёжа говорит, ты поздно приходишь с работы.
Я посмотрела на мужа. Он не смотрел на меня — рассматривал полку с фотографиями.
Пока Наталья Викентьевна накрывала, я стояла у окна. Серёжа вышел на балкон курить — он бросил три года назад, я не знала, что снова начал. Пачка «Парламента» лежала на подоконнике. Почти полная.
Я взяла её в руки. Положила обратно.
За обедом свекровь говорила про соседей, про огород, про то, что в поликлинике запись на полтора месяца вперёд. Потом сказала, ни к кому особенно не обращаясь:
— Главное — в семье мир. Всё остальное решаемо.
Серёжа кивнул. Я жевала котлету.
На обратном пути Дашка уснула. Серёжа вёл машину. За МКАДом я сказала:
— Ты рассказывал ей?
— Что?
— Что мы спим отдельно.
Пауза. Светофор. Красный.
— Я просто сказал, что у тебя стресс на работе.
— А у тебя нет стресса?
— Кать.
— Что — Кать?
Он не ответил. Зелёный. Тронулись.
Я смотрела в окно. Где-то за Варшавкой начался дождь. Я думала о пачке сигарет на подоконнике. О том, что он курит, а я не знала. О том, что ещё я не знаю.
Фонари размазывались по стеклу. Дашка тихо дышала сзади. Серёжа переключил передачу.
Я почувствовала запах его куртки — табак и ещё что-то чужое, едва уловимое. Гель для душа, не наш. Я узнаю наш — «Nivea», синяя крышка, стоит на полке в ванной. Это был другой.
Руки лежали на коленях. Я не двигалась.
Холод стекла, к которому я прислонилась виском. Гул трассы.
В голове — совершенно посторонняя мысль: надо завтра сдать анализы, талончик просрочен, надо записаться снова.
— Серёжа.
— М?
— Это чей гель для душа?
Долгая пауза. Я считала секунды. Три. Пять. Восемь.
— Купил в командировке. Свой забыл.
— Понятно.
Я отвернулась к окну. Он ничего не добавил.
Мы приехали домой. Серёжа разбудил Дашку, довёл до комнаты. Я разулась в коридоре и пошла в гостиную. Легла на диван, не раздеваясь.
Слышала, как он ходит по квартире. Как зашумел чайник. Как щёлкнула дверь спальни.
Тишина.
На следующее утро я достала из ящика папку с документами. Нашла свидетельство о браке — бежевый бланк, дата, печать, две подписи. Своей рукой написано: Катерина Михайловна.
Долго смотрела. Потом убрала обратно.
Вечером позвонила подруге — Марине, мы дружим со школы. Попросила телефон её юриста. Марина не спросила зачем. Просто скинула номер и написала: «Он хороший. Звони когда готова».
Я сохранила контакт. Пока не звонила.
Диван в гостиной скрипит у левого подлокотника. Я уже привыкла не ворочаться на ту сторону. Бежевый абажур светит в потолок.
Номер юриста лежит в телефоне. Я каждый день его вижу. И каждый день думаю: ещё не сейчас.
Потом поняла: я злилась не на Серёжу. Я злилась на себя — за то, что год ждала, пока он скажет что-то первым.
