Звонок домофона разорвал тишину в начале одиннадцатого вечера.
Я стояла у окна своей новой однушки на пятнадцатом этаже. Смотрела на мокрый асфальт в свете фонарей. Дождь шел со вчерашнего дня.
Трубка домофона в коридоре продолжала надрываться. Я знала, кто там. В этом городе без предупреждения ко мне приходил только один человек.
Я нажала кнопку. Замок внизу пискнул.
Пока гудел лифт, я успела заварить чай. Достала две кружки. Вторую — ту, что со сколотым краем, — поставила на противоположный конец стола.
Дверь открылась без стука. На пороге стояла мама.
Она тяжело дышала, с зонта на мой новый ламинат стекала грязная вода. В руках она сжимала мокрый пакет из «Пятёрочки».
— Пустишь? — спросила она, не поднимая глаз.
Пять лет я ждала, что она придет с этим виноватым взглядом. Но тогда я еще не знала, что за её виной скрывается очередная просьба. Вернее — требование.
───⊰✫⊱───
Мама прошла на кухню, оставляя за собой цепочку влажных следов. Села на табуретку, сгорбилась.
Я молча поставила перед ней кружку с черным чаем. Без сахара. Она давно не ест сладкое — экономит на стоматологах.
— Максима выписывают в четверг, — сказала она, глядя в темную жидкость. — Аппарат Илизарова сняли. Но ходить он сам пока не может. Костыли нужны.
Я присела напротив. Скрестила руки на груди.
Три года назад, когда умерла бабушка, мама позвала нас с братом в эту самую квартиру, которую я восстанавливала по кирпичику. Пять лет я жила в цементной пыли. Сама шпатлевала стены, сама нанимала рабочих менять гнилую проводку в хрущевке. Бабушка тогда уже не вставала.
Родители жили на даче, им было не до нас. А когда всё закончилось, мама сказала: «Анечка, ты у нас сильная. У тебя работа хорошая. А Максику семью строить надо. Квартира нужнее брату».
Я не кричала. Не плакала. Я просто пошла в комнату, собрала два чемодана и оставила ключи на тумбочке у зеркала.
— И куда он поедет с костылями? — спокойно спросила я, глядя на мамины руки.
— А ему некуда, Аня, — голос матери дрогнул. — Квартиры-то нет.
Я усмехнулась. Губы сами растянулись в кривую линию.
Два с половиной миллиона за кусок японского железа. Именно столько Максим выручил, когда втайне от всех продал бабушкину трешку с моим свежим ремонтом. Купил спортивный мотоцикл. Остаток спустил на съемные лофты и красивую жизнь, чтобы «найти себя».
Нашел он себя полгода назад — в отбойнике на трассе под Рязанью.
— У тебя же дача отапливается, — заметила я, делая глоток из своей кружки. Чай был слишком горячим.
— Там ступеньки высокие. И туалет на улице. Как он с гипсом-то? — мама наконец подняла на меня глаза. В них стояли слезы. — Ань. У тебя лифт грузовой. И порожков нет.
Сначала я просто смотрела на неё. Потом в груди стало горячо и тесно.
Она пришла не извиняться. Она пришла искать сиделку.
───⊰✫⊱───
— Ты хочешь, чтобы он жил здесь? — мой голос звучал ровно, хотя пальцы впились в края столешницы.
— Ну а где ему еще, доченька? Мы же семья. Я пенсию свою буду вам отдавать. На продукты хватит.
Она говорила это с такой искренней уверенностью, что мне стало страшно.
Я смотрела на маму и думала: может, я сама виновата? Может, тогда, три года назад, мне нужно было орать, бить посуду, судиться за долю? Я ушла молча, стиснув зубы. Взяла ипотеку под бешеные проценты. Ела пустые макароны первые полгода, спала на надувном матрасе.
Они решили, что мне легко. Что я железная.
— Где он жил последние два месяца до аварии? — спросила я.
— У друзей перебивался, — мать отвела взгляд. — У него же сложный период был. Творческий кризис.
— Творческий кризис на остатки от бабушкиной квартиры? — я не выдержала. Голос стал тихим — это хуже крика. — Мам, ты помнишь ноябрь двадцать четвертого года?
Она нахмурилась, пытаясь вспомнить.
— Когда банк одобрил мне ипотеку, мне не хватало ста тысяч на первоначальный взнос. Продавец отказывался ждать. Я звонила Максиму.
Я замолчала, давая ей время осознать.
— Четырнадцать пропущенных за один вечер, — чеканя каждое слово, произнесла я. — Он сидел в баре. Выкладывал сторис с коктейлями. А мне нужно было всего сто тысяч в долг. На месяц.
— Он не видел, Аня! У него телефон на беззвучном был! — мать подалась вперед, защищая своего мальчика, как волчица.
— Он всё видел. Я написала ему в Телеграм. Он прочитал. И кинул меня в блок.
Мать отшатнулась. Этого она не знала.
— Но он же твой брат! — последний аргумент прозвучал жалко. — Он инвалидом может остаться. Ты понимаешь это? Ему уход нужен. Супы варить, в ванну помогать залезать.
Я встала. Подошла к окну. Дождь барабанил по стеклу, размывая огни машин внизу.
Она не просила помощи. Она назначала меня ответственной. Снова.
───⊰✫⊱───
В кухне пахло мокрой шерстью от маминого кардигана. Часы над холодильником тикали так громко, будто отсчитывали секунды до взрыва.
Я смотрела на отражение нас обеих в темном стекле. Мои плечи были прямыми. Её — опущенными.
Я подошла к шкафчику, достала чистый лист бумаги и ручку. Положила перед матерью.
— Пиши, — сказала я.
— Что писать? — она непонимающе уставилась на лист.
— Договор. Я пущу Максима в свою квартиру. В коридоре есть ниша, туда влезет раскладушка.
Мать просияла. Лицо мгновенно разгладилось. Она схватила ручку.
— Так и знала, что ты у меня добрая. Раскладушку я привезу. А супы…
— Подожди, — я накрыла её руку своей ладонью. — Условия следующие. Аренда угла — двадцать тысяч в месяц. Предоплата за два месяца вперед.
Ручка выпала из маминых пальцев.
— Что?
— Двадцать тысяч. Плюс пять тысяч за коммуналку. Итого пятьдесят тысяч прямо сейчас переводом мне на карту.
— Ты с ума сошла? — она побледнела. — С родного брата деньги брать?
— Это еще не всё, — я убрала руку. Голос был абсолютно мертвым. — Я не варю ему супы. Я не мою за ним судно. Я не помогаю ему в ванной. Он заказывает доставку еды. Если ему нужна сиделка — нанимаете за свой счет. Она приходит с восьми до десяти утра. В остальное время в квартире должна быть тишина. Я работаю на удаленке.
Мать смотрела на меня так, словно видела впервые в жизни.
— А если… если у нас нет пятидесяти тысяч? — прошептала она.
— Тогда он едет в хостел. Или в реабилитационный центр. Адреса могу скинуть в Ватсап.
Я забрала лист бумаги и порвала его пополам.
— Ты чудовище, — сказала мать. Слез больше не было. Только липкий, холодный ужас. — Как ты можешь? Мы же семья. Я тебя рожала.
— Ты рожала меня, чтобы было кому обслуживать Максима, — ответила я. — Но я уволилась с этой должности три года назад.
───⊰✫⊱───
Она ушла через пять минут. Не допив чай. Не сказав ни слова на прощание.
Я слышала, как хлопнула дверь подъезда. Подошла к окну и долго смотрела, как её маленькая фигура под черным зонтом удаляется в сторону автобусной остановки.
Максим так и не позвонил.
Через неделю от тети я узнала, что мама взяла микрозайм под сумасшедший процент. Они сняли Максиму комнату в коммуналке на окраине. Мама ездит туда каждый день с дачи на двух электричках, чтобы варить ему бульоны и выносить утки.
Вечерами я сижу на своей кухне. Пью чай. Смотрю на город с пятнадцатого этажа.
Иногда внутри что-то сжимается. Я вспоминаю, как в детстве мы с Максимом строили шалаш из стульев и одеял. Вспоминаю мамины руки, когда она заплетала мне косы перед школой.
Правильно ли я поступила? Не знаю. Наверное, кто-то скажет, что я предала родную кровь ради квадратных метров и обиды. Что инвалида нельзя бросать.
Но я закрыла за ней дверь. И впервые за долгие годы почувствовала, что этот дом — действительно мой.
Как вы думаете, нужно ли было пустить брата хотя бы на первый месяц, или за свои ошибки каждый должен платить сам?
