— Чуть правее возьми, там профиль под гипсокартоном, — сказал я, глядя, как Анна прикладывает строительную рулетку к откосу окна.
Она стояла на второй ступеньке алюминиевой стремянки. Той самой стремянки, с которой я два года назад тянул проводку под потолком, стирая пальцы в кровь о жесткую изоляцию кабелей. Металлическая лента рулетки с сухим щелчком втянулась в пластиковый корпус. Анна обернулась, поправляя выбившуюся из пучка прядь.
— Я помню, Миш. Я вызову мастера из сервиса, они сами всё повесят. Тебе карнизы уже не нужно сверлить.
Я молча кивнул и бросил в открытую спортивную сумку шпатель с остатками засохшей фугенфюллерной смеси на ручке. Рядом легли плоскогубцы, набор бит для шуруповерта и моток малярного скотча. Пять лет. Пять лет каждый вечер после основной работы на заводе, где я получал свои восемьдесят пять тысяч, я ехал в эту бетонную коробку. Три миллиона рублей, сэкономленных на обедах, отпусках и новой одежде, ушли в эти стены. Двенадцать лет брака закончились в апреле решением районного суда. Квартира, купленная в черновой отделке, где первоначальным взносом стали деньги её родителей и материнский капитал, полностью отошла Анне и двум нашим дочерям. Судья, уставшая женщина с потухшим взглядом, тогда сухо резюмировала, что мои чеки из строительных магазинов — это «текущие траты в браке», а физический труд оценке при разделе имущества не подлежит.
Я застегнул молнию на сумке. Собачка заела на середине, зацепившись за торчащую нитку. Я дернул сильнее. Ткань затрещала, но молния не поддалась. Я оставил её так, наполовину открытой.
В две тысячи двадцать первом всё выглядело иначе. Мы стояли в душном коридоре МФЦ, держа в руках талончик с номером «П-42». Анна тогда сжимала мою ладонь так сильно, что костяшки белели. Мы только что подали документы на регистрацию сделки. Сто десять квадратных метров голого монолита на пятнадцатом этаже. Лифт в новостройке еще не запустили, и мы поднимались пешком, задыхаясь от цементной пыли.
Вечерами мы сидели на съемной однушке. На плите булькал борщ, дешевая вытяжка гудела так, что приходилось повышать голос. Я расчерчивал на миллиметровке план разводки труб.
— Миша, ты себя загонишь, — Анна тогда поставила передо мной тарелку, от которой шел густой пар. — Давай наймем бригаду хотя бы на черновую сантехнику. Я же вижу, как у тебя спина болит после смен. Мы возьмем потребительский кредит, отдадим за пару лет.
Она говорила это искренне. Она гладила меня по плечу, и в её голосе была настоящая тревога. Но я уперся. Я хотел сделать всё сам. Для семьи. Для девочек, чтобы они бегали по теплому полу, который их отец уложил виток за витком.
— Не надо кредитов, Ань, — отвечал я, откусывая кусок черного хлеба. — Я справлюсь. У нас каждая копейка на счету. Детям осенью в школу и сад, за аренду платить. Я всё сделаю.
И я делал. По выходным, вместо того чтобы гулять с ними в парке, я мешал наливной пол в пластиковых ведрах. Я закупал по акции самую дешевую колбасу в «Магните» у дома, чтобы сэкономить пару сотен на лишний мешок ротбанда. Я превратился в призрака, покрытого белой строительной пылью. Приходил за полночь, мылся в скрипучей ванной съемной квартиры, стараясь не разбудить детей, и падал в кровать.
А жизнь шла без меня. Первые шаги младшей. Утренники старшей. Разбитые коленки, родительские собрания, выезды на дачу к её родителям — всё это Анна тянула одна. Я был уверен, что строю для них крепость. Оказалось, я строил для себя стену, за которой можно было не замечать, как рушится наша семья.
— Ты сумку тяжелую не поднимай резко, — голос Анны вырвал меня из воспоминаний. Она спустилась со стремянки и отряхнула ладони, хотя пыли здесь давно не было. — У тебя поясница только-только прошла.
— Нормально, — я перекинул лямку через плечо. — Оставшиеся вещи заберу на выходных. Газель закажу.
Она подошла к кухонному острову — массивному, из искусственного камня. Я шлифовал его стыки три дня, чтобы не было видно шва. Анна провела пальцем по идеальной поверхности.
— Миш. Давай без обид, — она посмотрела на меня прямо. В её глазах не было злости. Только глухая, накопившаяся за годы усталость. — Ты ведь сам понимаешь, что так справедливо. Детям нужна своя комната. А мотаться по съемным я больше не могу. Я двенадцать лет обеспечивала тебе тыл, пока ты играл в великого строителя.
— Играл? — я медленно опустил сумку на пол. Пальцы сами собой сжались в кулаки. — Я пять лет света белого не видел. Я этот ламинат по дощечке перебирал, чтобы скрипа не было. Я проводку тянул так, чтобы вас током не дернуло, если зальют соседи. В каждую розетку, в каждую плитку вложены мои деньги и мои руки.
— В стены, Миша! — голос Анны дрогнул, но она не сорвалась на крик. — Ты вкладывался в стены! А в детей? А в меня? Ты помнишь, когда мы последний раз просто гуляли? Без разговоров о цементе и скидках на плитку? Ты прятался здесь от нас. Тебе было проще возиться с бетоном, чем успокаивать плачущего ребенка с температурой.
Я открыл рот, чтобы возразить, чтобы вывалить на неё все те ночи, когда я спал по четыре часа, чтобы утром успеть к станку. Но слова застряли в горле.
Я машинально потянулся к подоконнику и провел ладонью по пластику, стирая невидимую пыль. А что, если она права? Что, если весь этот фанатичный ремонт был просто моим способом сбежать от ответственности, от криков, от быта, с которым я не справлялся? Я строил идеальную квартиру, потому что в отличие от живых людей, геометрия стен поддавалась контролю. Бетон не плакал, гипсокартон не требовал внимания. Их нужно было просто правильно закрепить.
— Это компенсация за мои годы, Миша, — тихо сказала она, глядя на мою руку, замершую на подоконнике. — За то, что я была матерью-одиночкой при живом муже.
В комнате повисла тяжелая тишина. Только сейчас, в эту секунду, до меня окончательно дошел смысл происходящего. Я больше не хозяин здесь. Я просто нанятый рабочий, чей контракт истек, и с которым расплатились чужим спокойствием.
Поясницу прострелило знакомой тупой болью. Это было хроническое эхо двадцать второго года, когда я в одиночку заливал стяжку во всех комнатах, таская пятидесятикилограммовые мешки. Боль пульсировала в такт ударам сердца, отдаваясь где-то под лопаткой.
Под пальцами, лежащими на подоконнике, я чувствовал легкую шероховатость. Маленькая царапина на пластике. Я помнил день, когда её оставил — сорвался канцелярский нож, когда я подрезал монтажную пену. Всего миллиметр в глубину, но сейчас она казалась огромным шрамом на гладкой поверхности.
За стеной, глухо и монотонно, гудела стиральная машина соседей, выходя на режим отжима. Этот звук пробивался даже сквозь дорогую акустическую минвату, которую я лично закладывал в профили. Надо же, а продавец клялся, что звук поглощается полностью.
В нос ударил резкий, химически-сладкий запах. Ваниль и корица. Анна успела воткнуть в розетку автоматический ароматизатор. Он безжалостно вытеснял тот едва уловимый, родной запах свежей грунтовки и древесной стружки, который жил здесь все эти годы. Квартира пахла чужой жизнью.
В голове вдруг всплыла совершенно неуместная мысль: надо купить новый антифриз в машину. Старый уже помутнел. Заехать бы завтра на заправку.
— Я переведу тебе половину того, что осталось на накопительном, — голос Анны пробился сквозь гул в ушах. — Тебе хватит на первое время снять нормальное жилье. Не комнату.
Суд всё решил. Бумаги подписаны. Больше здесь спорить не о чем.
Я взял с подоконника свой металлический термос. Старый, с вмятиной на боку от падения на бетонную стяжку. Я пил из него дешевый кофе все эти пять лет, сидя на перевернутом ведре из-под краски. Металл холодил ладонь.
— Не надо, — сказал я, глядя поверх её плеча на идеально ровный стык обоев. — Оставь детям на кровати. Вы же хотели двухъярусную.
Я не стал дожидаться ответа. Закинул сумку на плечо, чувствуя, как лямка врезается в ключицу. В коридоре я сел на пуфик, чтобы зашнуровать ботинки. Левый шнурок снова развязался.
В кармане куртки лежала связка ключей. Два больших — от верхнего замка, один маленький — от нижнего. И магнитная таблетка от домофона. Я достал их. Металл звякнул в тишине прихожей.
Анна стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди. Она не смотрела на меня. Она смотрела на окно, к которому только что примеряла рулетку.
Я положил связку на деревянную консоль у зеркала. Звук получился неожиданно громким. Я не сказал ни «прощай», ни «удачи». Просто открыл тяжелую входную дверь, которую мы вместе выбирали на строительном рынке три года назад, и вышел на лестничную клетку.
Её ключи так и остались лежать на столешнице у зеркала. Я забрал с собой только пустой термос с вмятиной. Больше чинить здесь было нечего.
