— Ты мне всю жизнь сломал, Витенька, — сказала мать, с трудом фокусируя на мне помутневший взгляд.
Она сидела на табуретке в нашей старой кухне, сжимая в руках засаленный пульт от телевизора. На столе перед ней стояла надкусанная луковица и наполовину пустая бутылка, покрытая мутными разводами от пальцев. Я стоял в дверном проеме, так и не сняв куртку. Пальцы до побеления вцепились в пластиковый пакет с продуктами, который я привез из «Пятёрочки».
— Если бы не ты, я бы замуж за нормального вышла. А с прицепом кому я нужна была? — она усмехнулась, обнажив потемневшие зубы, и потянулась к бутылке.
Двадцать пять лет. Ровно столько, сколько я себя помню, я жил в этом липком, кислом запахе перегара и дешевых сигарет. Я начал прятать от нее спички, когда мне было семь. В девять — научился на слух определять, в какой стадии опьянения она возвращается с работы, просто по звуку шагов на лестничной клетке нашей хрущёвки. За последние шесть лет я вложил больше четырехсот тысяч рублей в ее реабилитации, капельницы, платные палаты и психологов. Четырнадцать раз она клялась моим здоровьем, что больше не притронется к стакану. Четырнадцать раз я верил, отменял свои планы, брал отгулы на работе, приезжал и вытаскивал ее из очередной грязи.
Я молча поставил пакет на пол. Внутри глухо стукнулись пачки с пельменями и бутылка кефира. Мать вздрогнула от звука, но глаз не подняла. Я сунул руку в карман джинсов, нащупал ребристый край телефона и понял, что звонить в клинику и вызывать бригаду сегодня не буду.
В прихожей щелкнул замок. Дверь мы давно не запирали на ключ изнутри — после того случая, когда она уснула с непотушенной сигаретой, а я не мог попасть в квартиру. В коридор протиснулась тетя Валя, соседка по лестничной клетке. В свои шестьдесят два она сохранила ту суетливую, пугающую энергичность, которая бывает только у людей, привыкших жить чужими бедами.
— Витюша, приехал! — заголосила она шепотом, стягивая пуховый платок. — А я слышу — голоса. Дай, думаю, зайду, проведаю Дашу.
Она прошла на кухню, по-хозяйски отодвинула пустую тарелку и села напротив матери. Мать тут же приосанилась, попыталась поправить растрепанные волосы и спрятала пульт под стол, словно это он был причиной ее состояния.
— Опять сорвалась, Дарья? — сочувственно, но с какой-то скрытой ноткой удовлетворения спросила соседка.
— Да это всё давление, Валь, — плаксиво протянула мать. — И сердце колет. А Витька вон приехал, кричит на меня. Нет бы пожалеть мать. Я же ради него всю молодость горбатилась. Вчера вот хотела ему пельменей его любимых купить, домашних, на рынке. Пошла, а там цены такие… Расстроилась. Выпила капельку, для сосудов.
Тетя Валя укоризненно посмотрела на меня.
— Витя, ну ты бы помягче с ней. Она же любит тебя. Просто слабая женщина. Дала тебе жизнь, выучила. Нельзя же так с родной матерью, ты же ей единственная опора.
Я смотрел на эту сцену и чувствовал, как внутри что-то тяжело и медленно проворачивается. Помощь как инвестиция. Моя мать искренне верила, что сам факт моего рождения дает ей безлимитный кредит на мою жизнь, мои деньги и мои нервы. А тетя Валя, которая годами слушала крики из-за нашей стены, была удобным зрителем в этом бесконечном театре.
— Я пойду в свою комнату, — сказал я, не глядя на них.
— Иди, иди, — махнула рукой мать. — Только продукты разбери. И воды мне налей.
В моей бывшей детской пахло слежавшейся пылью и старой бумагой. Обои в углу отклеились еще в начале нулевых, да так и висели серым лоскутом. Я сел на продавленный диван. Пружина привычно скрипнула под весом.
В голове пульсировала предательская мысль. Может, я правда слишком жесток? Может, нужно было чаще звонить на этой неделе? Вдруг у нее и правда был гипертонический криз, а я не взял трубку во вторник, когда закрывал отчет на работе? Я ведь зарабатываю достаточно. Мог бы нанять сиделку. Мог бы перевезти ее поближе к себе. Я же сын.
Я встал, подошел к окну. Провел пальцем по деревянной раме, собирая серую пыль в ровную полоску. Потом растер ее между подушечками. Зачем-то поправил край шторы, убедившись, что он висит строго параллельно трубе отопления. Это было бессмысленно, но руки требовали работы.
Мой взгляд упал на старый книжный шкаф. На верхней полке, за томами энциклопедии, виднелся знакомый синий пластик. Моя старая копилка в виде свиньи. В детстве я прятал туда монеты, надеясь накопить на велосипед. Я протянул руку и достал ее. Свинья была легкой. На дне зияла грубо прорезанная ножом дыра. Я вспомнил тот день, когда пришел из школы и нашел копилку пустой. Мать тогда плакала и говорила, что заняла деньги на продукты, потому что нам нечего есть. А вечером я нашел в мусорном ведре две пустые бутылки из-под водки.
Я сунул пальцы в прорезь. Внутри что-то шуршало. Я вытащил скомканный кусок бумаги. Развернул. Это был чек из ближайшего алкомаркета, датированный вчерашним днем. Сумма — тысяча двести рублей. Внизу чека, в графе скидочной карты, значился номер телефона матери.
Никаких пельменей на рынке она покупать не собиралась. Она целенаправленно пошла туда, где продавали то, что было ей нужно на самом деле. И она прекрасно знала, что я приеду и уберу последствия.
Я вышел в коридор, сжимая чек в кулаке. Мать выходила из ванной, тяжело опираясь о косяк. Увидев меня, она попыталась выпрямиться.
— Вить, дай тысячу до завтра, — будничным тоном попросила она. — Тетя Валя ушла, а мне за свет платить надо. Прямо сейчас. Квитанция пришла.
Я остановился в метре от нее. Воздух в коридоре казался густым. В нос ударил резкий, въедливый запах дешевого табака вперемешку с хлоркой — она явно пыталась замыть пятно на полу перед моим приходом. За стеной монотонно гудел старый холодильник «Свияга», вибрируя так, что дрожала стеклянная банка с мелочью на обувной полке. Я чувствовал, как линолеум слегка липнет к подошвам моих кроссовок при каждом переносе веса. Взгляд зацепился за облупившуюся краску на дверной ручке ванной. Надо бы купить наждачку и зачистить, мелькнула дурацкая, совершенно неуместная мысль.
— Нет, — сказал я.
Она замерла.
— Что значит «нет»? — ее голос дрогнул, переходя на визг. — Я тебя вырастила! Я ночей не спала! Ты обязан мне помогать!
— Я оплатил свет в понедельник, — ровным голосом произнес я. Тяжесть чека в руке жгла кожу. — Через приложение.
Мать моргнула. На секунду в ее глазах мелькнул страх разоблачения, но тут же сменился привычной, отработанной агрессией.
— Ах ты дрянь неблагодарная! — она шагнула ко мне, размахивая руками. — Да чтоб ты сдох со своими деньгами! Убирайся из моей квартиры! Убирайся, видеть тебя не могу!
Я не шелохнулся. Я смотрел на женщину, которая забрала мое детство, мою юность и огромный кусок моей взрослой жизни. Женщину, которая раз за разом выбирала не меня.
— Я позвонил в клинику, — тихо сказал я.
— И слава богу! Пусть везут! — выкрикнула она.
— Я отменил вызов. Бригада не приедет.
Она замолчала так резко, словно из нее выкачали весь воздух. Лицо вытянулось, руки плетями опустились вдоль тела. Впервые за долгие годы в ее взгляде появилось понимание реальности.
— Как это… не приедет? — пролепетала она. — А как же… прокапаться? Витя, мне же плохо.
— Вызывай скорую. По ОМС, — я разжал кулак и положил смятый чек на тумбочку рядом с её ключами.
Я вернулся в кухню, достал из пакета упаковку таблеток для печени, которые купил по дороге, и положил их на клеенку рядом с пустой бутылкой. Больше я не собирался оплачивать её комфортное разрушение. Я не спасатель, а она не жертва. Мы просто два человека, один из которых решил утонуть, а второй наконец-то отказался идти на дно вместе с ним.
В прихожей было тихо. Я надел кроссовки, даже не наклоняясь, чтобы завязать шнурки. Захлопнул за собой дверь. Шаги гулко отдавались на лестничной клетке, но впервые этот звук не вызывал у меня привычного спазма в желудке.
Вечером дома я долго смотрел на свой телефон. Привычного пропущенного звонка от тети Вали с криком «Витя, она опять!» не было. Экран оставался темным. Я перевел деньги за абонемент в бассейн, который откладывал последние три месяца. Двадцать пять лет — это слишком высокая цена за право быть хорошим сыном для той, которой не нужен был ребенок.
