Он положил на кухонный остров стопку распечатанных листов и аккуратно выровнял их по краю столешницы.
— Я всё оформил ещё в феврале, — сказал Сергей, глядя мимо меня на вытяжку. — По документам дом принадлежит Алине. У вас с детьми есть неделя, чтобы собрать вещи.
Я выключила воду. Губка, намыленная средством для посуды, осталась зажатой в кулаке. Пена медленно стекала по запястью, капая на керамогранит. Тот самый керамогранит, который мы выбирали вместе прошлой осенью, ругаясь из-за оттенков серого.
— Какой Алине? — мой голос прозвучал сухо и глухо, словно из соседней комнаты.
— Ань, давай без сцен. Он отодвинул от себя пустую чашку из-под кофе. Двенадцать лет брака закончились в эту секунду, ровно в половине десятого утра в субботу.
Я опустила глаза на верхний лист. Это была обычная выписка из ЕГРН. Черные буквы прыгали перед глазами, но суть угадывалась четко. Собственник: Смирнова Алина Дмитриевна. Основание: договор дарения.
Два с половиной миллиона рублей. Именно столько я вложила в этот фундамент, стены и крышу. Это были деньги от продажи бабушкиной студии на окраине. Мое наследство, моя подушка безопасности, которую я без раздумий бросила в нашу общую мечту о загородной жизни. И четыре раза за последние два года я замечала странные сообщения у него на экране, незнакомый парфюм на куртке, задержки на совещаниях. Четыре раза я сама придумывала ему оправдания, потому что мы строили дом. Потому что Даше нужна была своя комната, а Мишке — двор для велосипеда.
Я разжала пальцы. Губка с влажным хлюпаньем упала в раковину.
— Ань, ну не делай такое лицо. Я же не на улицу вас выгоняю. Я оплачу первый месяц аренды, — Сергей вздохнул, достал из кармана телефон и покрутил его в руках. Он говорил спокойно, почти с сочувствием.
В этом была вся его логика. Он искренне верил, что поступает благородно.
— У нас двое детей, Сереж.
— И они мои дети. Алименты я буду платить вовремя, ты же меня знаешь. Запишут на кружки — всё компенсирую.
Он встал, подошел к окну и поправил рулонную штору. Механизм немного заедал — я всё просила его починить, а он отмахивался. Сейчас он дернул за цепочку с каким-то хозяйским удовлетворением.
— Ты же помнишь, — продолжил он мягче, — участок мама оформляла на меня еще до свадьбы. А два года назад, когда у меня начались проблемы с налоговой, мы подписали брачный договор. Ты сама согласилась, чтобы не рисковать имуществом, если бизнес прогорит.
Я помнила. Нотариус, душный кабинет, моя подпись на каждом листе. Я тогда работала в клинике на ставке в восемьдесят тысяч, он крутил миллионными оборотами. «Это чистая формальность, Анюта, просто чтобы нас не пустили по миру». Я верила. Я сама отдала ему право распоряжаться всем.
— Зачем ты переписал его на нее? — я вытерла мокрые руки о джинсы.
— Потому что это мой дом. Я его построил. Я зарабатывал основные деньги. А Алина… она меня понимает. И я хочу начать новую жизнь без долгов и раздела имущества через суд.
Он посмотрел на меня так, будто объяснял первокласснице таблицу умножения. В его картине мира всё сходилось. Он добытчик, он защитил свои активы от бывшей жены. То, что мы три года жили в пыли, что я сама грунтовала эти стены по выходным, пока он был в командировках — это в расчет не бралось.
— Куда мы пойдем? — Снимешь квартиру. Вещи я помогу перевезти. Газель оплачу.
Я взяла со стола выписку. Бумага была плотной, холодной.
— Ты привел ее сюда? В наш дом?
— Ань, давай не будем начинать эту драму, — он поморщился, пряча телефон обратно в карман. — Дом мой. Кого хочу, того и привожу.
— Я выбирала здесь каждую розетку. Я подошла к подоконнику и машинально провела пальцем по белому пластику. На нем остался едва заметный след от цветочного горшка. Может, я правда была плохой женой? Последний год мы почти не разговаривали. Я пропадала на работе, потом везла Мишку на английский, потом варила этот бесконечный борщ, который Сергей ел молча, уткнувшись в планшет. Может, я сама всё упустила, превратившись в бесплатную домработницу с функцией прораба?
— Розеток бы не было, если бы я не оплачивал счета бригаде, — отрезал он.
Я повернулась к нему.
— Я вложила два с половиной миллиона. Все свои деньги.
— Ты жила на полном моем обеспечении двенадцать лет! — его голос впервые дрогнул, сорвался на раздражение. — Твоя зарплата уходила на твои же шмотки и ногти! А дом строил я. И Алина, между прочим, тоже вкладывалась. Она эти шторы в гостиную еще в сентябре сама заказывала, пока ты с детьми на даче у матери сидела!
Повисла тишина.
Он осекся. Понял, что сказал лишнее. В сентябре. Восемь месяцев назад.
Я смотрела на эти тяжелые, графитовые шторы. Я тогда еще удивилась, когда вернулась: откуда они? А он сказал, что дизайнер из магазина посоветовала.
Она была здесь. Она ходила по этому полу. Выбирала ткань. Пока я собирала яблоки на маминой даче, чтобы сварить ему его любимое повидло.
Воздух вдруг стал густым.
Я стояла посреди кухни, но не чувствовала ног. В нос ударил резкий химический запах хлорки — я только что мыла раковину, и этот стерильный аромат теперь казался невыносимо едким. Он смешивался с тонким запахом его туалетной воды, дорогого сандала, который я сама же подарила ему на Новый год.
Где-то за стеной, в ванной, монотонно гудела стиральная машина. Она выходила на режим отжима. Восемьсот оборотов в минуту. Этот звук всегда успокаивал меня, означал, что дом живет, что порядок соблюден. Сейчас этот гул сверлил виски.
Семьдесят две минуты. Почему-то именно эта цифра всплыла в голове. Семьдесят две минуты длится цикл стирки. Там лежат Мишкины спортивные штаны.
Я опустила взгляд. Мой правый носок немного сполз, и пятка касалась холодного керамогранита. От пола тянуло ледяным сквозняком. Сергей так и не настроил теплый пол в этой зоне.
Мои пальцы с силой сжимали края выписки из Росреестра. Острый уголок бумаги больно врезался в подушечку указательного пальца. Я смотрела на этот уголок и думала о том, что надо купить в «Пятерочке» молоко, потому что Даша пьет кофе только с молоком. Какая нелепость. У меня забирают дом, а я думаю про молоко.
— В общем, так, — голос Сергея пробился сквозь гул стиральной машины. — Я уезжаю к матери на пару дней. Чтобы вы могли спокойно собраться без нервов. В пятницу приедут грузчики.
Он обошел меня по широкой дуге, старательно не глядя в глаза.
— Ключи от калитки оставишь на тумбочке.
Хлопнула входная дверь. Щеколда щелкнула.
Я осталась стоять на месте. Бумага всё еще была зажата в руке.
Через три дня мы переехали.
Я нашла двушку на двенадцатом этаже старой панельки. Сорок пять тысяч в месяц. Район неплохой, рядом большой «Магнит», до Мишкиной школы можно доехать на одном автобусе. Лифт там часто застревает, и в первый же день нам пришлось тащить коробки с посудой по лестнице.
Я не стала судиться. Адвокат, к которому я поехала с копией брачного договора, только развел руками. Документ был составлен безупречно. Мои вложенные миллионы растворились в чеках, которые Сергей предусмотрительно оформлял на свое имя. Доказать что-то можно было бы только через долгие, выматывающие годы экспертиз, на которые у меня не было ни денег, ни сил.
Вечером, когда дети наконец уснули в своей новой, чужой комнате с выцветшими желтыми обоями, я вышла на балкон.
Я достала из кармана куртки связку ключей. На ней висел деревянный брелок в форме домика. Я отцепила брелок, положила его на подоконник, а ключи от старого дома просто выбросила в мусорное ведро под раковиной. Вместе с чеками из строительного магазина, которые нашла на дне сумки.
Счёт закрыт. Впереди арендные платежи, поездки в набитой электричке и попытки объяснить детям, почему мы здесь. Больше никаких иллюзий о каменной стене не будет.
