В прихожей её квартиры стояли чужие ботинки. Большие, мужские, со сбитыми носами. Я не спросила чьи.
Алина открыла дверь не сразу — я стояла на площадке минуты три и слышала, как за дверью переговариваются вполголоса. Потом шаги. Щелчок замка.
— А, мам. Проходи.
Не «привет». Не «хорошо, что приехала». Просто — проходи, как соседке, зашедшей вернуть соль.
Я зашла. На кухне был накрыт стол: два бокала, открытое вино, тарелки с нарезкой. Она ждала гостя. Не меня.
Двадцать лет я делала всё правильно. Варила овсянку по утрам, когда хотелось спать. Не ехала на море — Алина готовилась к ЕГЭ. Не уходила раньше от мужа, пока дочь не закончила школу. Ждала. Терпела. Молчала.
Думала — это и называется любовь. Теперь не уверена.
Алина ставила чайник и не смотрела на меня. Я смотрела на её спину и думала: когда это случилось? Когда она стала вот такой — далёкой, холодной, чужой, как эти ботинки в прихожей?
Но тогда я ещё не знала, что услышу через час.
Не знала — и, наверное, часть меня не хотела знать. Всегда так: что-то замечаешь краем глаза, а потом смотришь мимо. Удобнее.
Кухня в нашей квартире на Профсоюзной пахла одинаково двадцать лет подряд — тушёной капустой и ещё чем-то, что я никогда не могла определить. Наверное, привычкой.
Алина росла здесь. Делала уроки за этим столом, пока я жарила котлеты. Рисовала в тетрадке каких-то принцесс, думая, что я не вижу.
Муж ушёл, когда ей было семь. Не громко, не со скандалом — просто однажды забрал пальто с вешалки. Потом звонил по праздникам. Потом перестал.
Я не горевала долго. Некогда было. Алина болела в тот год часто — ангина за ангиной. Я брала больничные, варила малиновое варенье, читала вслух про Карлсона. Она смеялась — запрокидывала голову и хохотала.
Я это помню. Она, наверное, нет.
Подруга Галя звала меня в Сочи, когда Алине было лет десять. Путёвка горела, цена была смешная. Алину было не с кем оставить.
— Нельзя же так, — говорила Галя. — Ты живёшь как монашка.
— Вырастет — отдохну, — отвечала я.
Галя поехала. Привезла мне морскую ракушку. Я поставила её на подоконник. При переезде выбросила — не потому что не нравилась, просто забыла, что она значила.
Алина выросла. Отдохнуть я так и не собралась.
Алина поставила передо мной кружку — не спросила, хочу ли. Просто поставила.
Мы сидели напротив друг друга. За окном ехала машина. Потом ещё одна.
— Как дела? — спросила я.
— Нормально.
— На работе всё хорошо?
— Мам. Нормально.
Я смотрела на её руки. Ногти крашены в чёрный — раньше такого не было. Серёжки незнакомые, чужие. Она жила здесь уже полгода, а я до сих пор чувствовала себя в гостях.
— Ела сегодня нормально?
— Да.
— Я котлеты привезла. Свежие, с утра делала.
— Мам. — Она посмотрела на меня. — Не надо было.
Не «спасибо». Просто — не надо было.
Я смотрела на неё и не понимала. Помнила, как везла её домой из роддома — маленькую, горячую, завёрнутую в белое. Помнила, как она впервые сказала «мама» — не мне, а плюшевому зайцу, но я всё равно плакала.
Где та девочка? Кто эта женщина с чёрными ногтями, которая смотрит на меня как на незваного гостя?
— Алина, ты злишься на меня?
— Нет.
— Тогда почему…
— Мама, давай не сейчас.
— А когда? Три недели не отвечала на звонки.
— Была занята.
— Три недели?
Она встала. Пошла к окну. Стояла спиной ко мне и молчала.
— Ты всегда так делаешь, — сказала она наконец.
— Как?
— Вот так. Ставишь меня в угол. Любой ответ — неправильный.
— Я просто спрашиваю как ты.
— Ты спрашиваешь так, что мне становится виноватой. С детства.
Это ударило. Не потому что было жестоко. Потому что я не понимала — за что.
Я варила борщ. Не ехала на море. Брала больничные. Двадцать лет ждала. И вот — виновата с детства.
Хотя, может, она права. Может, я чего-то не видела — не хотела видеть. Может, каждый борщ был не просто едой, а требованием: замечай, цени, благодари. Может, я давала — и ждала. Давала — и молча считала, не признаваясь себе. Я честно не знаю. Но это не выходило из головы.
Зазвонил домофон. Алина нажала кнопку, не отходя от окна.
— Это Катя. Мы договорились.
Я кивнула. Начала собирать сумку. Алина вышла в прихожую открывать дверь.
В прихожей — голоса. Девичий смех. Потом Алина — тихо, но стены в хрущёвке тонкие:
— Опять приходила.
— Мама? — спросила подруга.
— Да. С котлетами. — Пауза. — Она всю жизнь страдала на показ. Думает, я не понимаю. Понимаю.
Я стояла у стола. Пальто держала в руках — так и не надела.
В горле что-то встало. Не слёзы. Просто — встало. И не проходило.
За стеной уже смеялись — Алина рассказывала что-то про работу. Живая, лёгкая. Совсем не та, что сидела напротив меня полчаса назад.
Я простояла в прихожей, наверное, минут десять.
С кухни тянуло вином. Из щели под входной дверью — холодом с лестничной клетки, сыростью, чем-то неопределённым — весной, что ли. Или просто чужим.
Из соседней квартиры доносился телевизор — там шли новости. Диктор что-то говорил про погоду. Холодильник за стеной щёлкнул, загудел. Мир не остановился.
Я смотрела на своё пальто в руках. Серое, с большими пуговицами. Купила его, когда Алина ещё жила дома — давно. Алина тогда сказала: красиво. Один раз сказала. Я запомнила.
Пол в прихожей был холодным — носки, линолеум. Линолеум вздутый у порога, давно пора поменять. Я даже подумала: сказать ей или промолчать.
Потом вспомнила, о чём думаю.
Смешно. В такой момент — про линолеум.
Хотя нет, не смешно. Просто голова цепляется за что угодно, лишь бы не думать про главное.
А главное было простым и страшным: двадцать лет я копила что-то. Думала — любовь. Оказалось — долг. Её долг передо мной. Долги она платить не хотела. Может, и не должна была.
Её никто не спрашивал — хочет ли она такой матери. Я просто давала. Давала и ждала.
Пальто не надевалось — пальцы не слушались. Пуговицы скользили.
Алина появилась в дверях. Посмотрела на меня. На секунду — что-то мелькнуло в её лице. Я не успела понять что.
— Мам, ты уходишь?
Я посмотрела на неё. На серёжки, на чёрные ногти, на лёгкость — ту самую, которой не было, пока мы пили чай.
— Да, — сказала я.
— Котлеты оставь. В холодильнике.
Она исчезла обратно на кухню.
Я положила контейнер в холодильник.
Вышла.
Дверь закрылась тихо — в таких домах замки старые, пружинистые. Щёлкнула. И всё.
Дома я не сняла пальто сразу.
Стояла в коридоре на Профсоюзной и смотрела на телефон, лежавший на тумбочке.
Раньше всегда звонила сама. Не отвечает — перезвонить. Не перезванивает — написать. Была настойчивой. Думала: это и называется — быть мамой.
Я не позвонила.
Первый день: позвоню завтра, пусть всё остынет.
Второй: она позвонит сама.
Третий — уже ничего не говорила себе. Просто не звонила.
Она тоже не звонила.
Галя пришла в воскресенье. Налила чай, села напротив. Я рассказала.
— Ты позвонишь ей? — спросила Галя.
Я смотрела в кружку.
— Не знаю.
— Ира.
— Не знаю, Галь.
Она ушла — у неё были внуки, дела, жизнь. Я осталась одна.
Прошёл месяц. Я не звонила. Она не звонила.
Иногда брала телефон. Смотрела на её имя в контактах: Алина. Без сердечка. Просто имя. Когда убрала сердечко — не заметила. Может, это и был ответ. Давно. Просто я не смотрела.
Двадцать лет я делала всё правильно. И ошиблась. Не потому что варила борщ или не ехала в Сочи. А потому что думала — она это заметит. Оценит. Скажет.
Не сказала.
Телефон лежит на тумбочке.
Молчит.
Я тоже молчу.
Теперь — совсем.
Мать отдала двадцать лет — и осталась одна. Дочь выросла свободной — и не позвонила. Кто виноват больше — или в этом вообще нет правых?
