Я бросила на кухонный стол пластиковую папку из МФЦ. Жесткая обложка скользнула по липкой клеенке и остановилась у края чужой кружки. Полина сидела напротив, поджав под себя ноги в пушистых носках, и листала ленту в телефоне. Экран отбрасывал холодный свет на ее лицо.
Три года. Три года моя двоюродная сестра жила в этой просторной сталинке в центре, пока наша тетя Тома медленно угасала в дальней комнате. Полина приехала сюда из области, заняла самую светлую комнату с эркером и не платила ни копейки — ни за свет, ни за воду, ни за еду, которую я привозила каждые выходные.
— Выписка из ЕГРН, — сказала я, кивнув на папку. — Я вступила в наследство. Документы готовы.
Полина даже не подняла глаз от экрана. Она медленно потянула через трубочку остатки остывшего латте, заказанного доставкой. Лед звякнул о пластиковые стенки стакана.
Я провела пальцем по краю папки и села на табурет.
В прихожей хлопнула дверь сквозняком. В квартире было тихо, только тикали большие настенные часы в коридоре.
— Ань, ну ты чего начинаешь опять? — Полина наконец отложила телефон экраном вниз. Она потянулась, поправляя воротник объемного домашнего свитера. — Будешь чай? Я с чабрецом заварила, как ты любишь. Тетя Тома его тоже всегда просила по вечерам.
Она встала, налила заварку в мою старую кружку — ту самую, с отколотым краем, которую я привезла сюда еще в студенчестве — и пододвинула ко мне. Горячий пар поднялся над столом. В ее голосе не было агрессии, только мягкая, почти домашняя усталость, от которой у меня внутри всё сжалось в тугой ком.
Она действительно заваривала этот чай. Она сидела с тетей по вечерам, смотрела с ней сериалы на ноутбуке и смеялась над шутками ведущих ток-шоу. Она была «солнышком», которое освещало старую квартиру.
А я была той, кто четыре раза срывался с работы на другом конце города, потому что Полина просто уходила гулять, забыв дать тете вечерние таблетки от давления. Той, чья зарплата в восемьдесят тысяч разлеталась за две недели. Я вложила в сиделок на время обострений, лекарства, специальное питание и потом похороны четыреста пятьдесят тысяч своих сбережений. У меня больше не было подушки безопасности. У меня была только эта папка на столе.
— Мне не нужен чай, Поль, — я отодвинула кружку. — Тебе пора искать съемную квартиру. Я планирую продавать эту.
Полина замерла. Ее рука, потянувшаяся за сахарницей, так и повисла в воздухе.
— Продавать? — она моргнула, словно я сказала что-то на незнакомом языке. — Но мы же договаривались. Я живу здесь, пока не встану на ноги. Тетя Тома сама говорила, что я могу оставаться сколько захочу. Это и мой дом тоже.
— Тетя Тома умерла полгода назад.
— И что? Я ей последние годы скрашивала! Я ей радость приносила, пока ты со своими вечными отчетами и контейнерами с супом приезжала с кислым лицом!
Полина уперлась руками в стол. Ее голос набирал высоту, заполняя тесную кухню, отталкиваясь от старого советского кафеля на стенах.
— Ты думаешь, ей твои деньги нужны были? — она усмехнулась, скрестив руки на груди. — Ей нужно было, чтобы с ней поговорили! Чтобы кто-то послушал ее истории про молодость в сотый раз. Ты приезжала, мыла полы, совала ей таблетки и убегала. А я была рядом! Я заслужила эту квартиру не меньше твоего, даже если по бумажкам она твоя.
Я смотрела на ее уверенное, покрасневшее от возмущения лицо и вдруг почувствовала, как по спине пополз липкий холодок сомнения. Может, она права? Может, я действительно просто откупалась переводами и доставками из Пятёрочки, избегая тяжелых разговоров о смерти? Тетя всегда улыбалась шире, когда Полина входила в комнату. Я была функцией. Полина была праздником.
Я потянулась к губке для посуды, лежащей на краю раковины, и начала бессмысленно стирать невидимые крошки с клеенки. Просто чтобы занять руки.
— Я отдала ей свою молодость, Аня! — продолжала Полина, расхаживая по кухне. — Я никуда не ходила, сидела с ней в этих четырех стенах!
Экран ее телефона, лежащего на столе, внезапно загорелся. Пришло уведомление. Я скользнула по нему взглядом просто по привычке.
Маша: Ну что, ты еще в той хате? Когда в клуб рванем, как в старые добрые, пока бабка жива была? Мы же каждые выходные тусили!
Я перестала тереть стол. Губка замерла в моей руке.
Каждые выходные.
Полина резко схватила телефон и перевернула его, но было поздно. Она поняла, что я увидела.
— Я нанимала сиделку на выходные, — медленно сказала я, глядя прямо на сестру. — Потому что ты говорила, что уезжаешь на подработки в область, чтобы не сидеть у меня на шее. Я платила чужой женщине три тысячи в сутки, чтобы ты могла ездить в клубы.
— Я имею право на отдых! — сорвалась на крик Полина. — Я жила с умирающим человеком! Ты знаешь, как это тяжело морально? Ты только чеками трясла!
Её рот открывался и закрывался. Она кричала что-то про справедливость, про то, что кровь не водица, про то, что я всегда была сухой и расчетливой.
А я перестала слышать слова. Звук её голоса превратился в сплошной фоновый шум.
В кухне отчетливо пахло прокисшим борщом — Полина никогда не убирала кастрюли в холодильник вовремя — и ее едким, приторно-сладким парфюмом, который въелся в шторы.
Старый советский холодильник в углу гудел ровно, с легким дребезжанием на высоких нотах. Этот звук пульсировал в висках, сливаясь с биением моей собственной крови.
Я вцепилась в край стола. Пластиковая кромка клеенки отошла от доски и больно врезалась в ладонь. Кожа на пальцах онемела от напряжения.
Под указательным пальцем крошилась засохшая хлебная крошка. Шершавая, твердая, как маленький камень. Я перекатывала её подушечкой пальца снова и снова.
Надо не забыть забрать с почты заказ с фильтрами для воды. Мысль всплыла совершенно не к месту, пустая и бытовая.
Полина сделала шаг ко мне. Я смотрела вниз, на её ноги. На левом пушистом носке разошлась нитка на большом пальце. Яркая розовая нитка на сером фоне.
— У тебя есть неделя, — мой голос прозвучал так тихо и ровно, что Полина осеклась на полуслове.
— Что?
— В следующую пятницу я приеду сюда менять замки. Если твои вещи останутся здесь, они отправятся на лестничную клетку.
Я встала. Взяла папку со стола. Крошка хлеба так и осталась лежать на белом пластике.
Через неделю я стояла в коридоре с мастером. Он громко лязгал металлом, высверливая старую личинку замка. Дверь была открыта нараспашку.
Квартира была пуста. Полина съехала два дня назад, забрав всё, вплоть до начатого рулона бумажных полотенец и телевизора, который я покупала тете три года назад. Я не стала ей звонить. Я молча подала заявление в энергосбыт на перерасчет долгов, которые она накопила за последние месяцы, и оплатила их со своей кредитки. Юридически квартира была полностью моей. Физически — тоже.
Мастер щелкнул новым ключом. Провернул два раза. Вынул и протянул мне блестящую связку.
Я зашла на кухню. На столе, прямо посередине липкой клеенки, стояла моя старая кружка с отколотым краем. На дне засохла темная заварка от чая с чабрецом.
Документы оформлены. Счета оплачены. Больше долгов у меня нет.
